Толлак, который Ингеборги - Туре Ренберг

– Хиллеви, сделай милость, дай мне договорить.

Она закрыла рот и развела руками, типа: вот же ж безнадега.

– Я занимался своими привычными делами, как всегда. Мне одиночество не в тягость. У меня собака, дела, Оддо. Но Ингеборга ушла от всего тутошнего в подполье и задраила люк. Подружки скакали со своими заботами, дети разъехались, а она ни туда, ни сюда, и выхода не видать. Во всяком случае, теперь я это так вижу. Тогда-то нет.

– А тогда ты что видел?

Хиллеви подалась вперед, цвет лица у нее изменился.

Я пожал плечами:

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Нет. Меня это просто раздражало, Хиллеви.

– Раздражало?

– Я не видел, о чем ей так убиваться.

– Не видел?

– Нет. Я видел жену, у которой наконец появилось время для себя. Много времени. И вместо того, чтобы пользоваться им, чувствовать свободу, легкость, прилив сил, она еле таскает ноги и мрачнеет с каждым часом. Я никак не мог этого понять. Когда такой светлый, легкий человек постоянно мрачнее тучи и западает как будто на ровном месте, это нелегко, сами знаете.

– Не знаем, – сказала Хиллеви жестко.

– Может, не у всех так, но мне оказалось нелегко. Я раздражался на нее, меня сердило, что она довела себя до тряпки, перестала быть тем человеком, которого я знаю.

– Мама ничего такого не говорила, – подал голос Ян Видар.

– Да.

– Я ничего такого не…

– Да.

Он растерян, Ян Видар. Ему больно слушать, что я рассказываю, у него глаза покраснели, как в детстве, когда он был на грани слез.

– Я помню только, что она звонила.

– Да.

– Каждый день, она звонила мне ежедневно, и всегда казалась легкой, веселой, светлой. Ничего не понимаю. Я же помню, что приезжал по воскресеньям, она кормила меня, всегда вкусно, бросалась мне на шею при встрече и вообще только и делала, что улыбалась.

– Да, – киваю я, – так и было.

– Но?

– Но как только ты уезжал, она схлопывалась.

Хиллеви уже довольно долго сидела тихо, я то и дело косился в ее сторону, беспокоился, что она скажет.

И наконец:

– Так она поэтому пропала? Ты это пытаешься сказать?

– Нет, не это.

– А что?

– Ваша мама не пропала бесследно, Хиллеви.

Все, сказано.

Пока тишина. Только треск дров. Только осевшая пыль. Ян Видар вытянулся в струну, глаза бегают. Хиллеви наклонила голову набок, задрав подбородок. Я вижу, как мечутся ее мысли. Они ищут. Они разбрелись.

– Не пропала?

– Нет, – говорю я.

– Что это значит?

– Постепенно она стала все это срывать на Оддо.

– Это все это что?

– Это куда она скатилась. Мы скатились. Все, короче.

– Стала срывать на Оддо?

– Да, – кивнул я.

– Сейчас ты несправедлив, – сказал Ян Видар.

– Она не глядела на него, не готовила ему еду, перестала его купать, не водила его на долгие прогулки, не возила ни к врачам, ни к специалистам.

– И это странно?! – Хиллеви покачала головой. – Что ж здесь странного? Заниматься Оддо – это работа на полную ставку, почему тебе кажется странным, что ей осточертело в конце концов?

Я снова пожал плечами.

– Нет, мне не кажется странным. Но дай дорасскажу, что случилось.

– Бог мой…

– Ничего я не вижу в этом странного. Сейчас не вижу, Хиллеви. Теперь я смотрю по-другому. Но тогда я не видел того, о чем я вам тут рассказываю. Понимаешь, Хиллеви? Я ничего этого не осознавал. А только видел, что моя жена, которую я очень люблю, сделалась другой, не похожей на себя прежнюю, и мысли мои были только о том, что с ней не так, что это на нее нашло, потому что оно меня мучило, мешало жить нормальной жизнью, я злился и думал, ну хватит уже, соберись, Ингеборга, возьми себя в руки, иначе это добром не кончится. Но когда она начала каждый день, каждый божий день говорить гадости об Оддо, позволять себе такие слова, которых я сроду от нее не слышал и не думал, что она вообще может их произнести своим ртом, все в доме пошло наперекосяк, и так тянулось все эти месяцы.

У Хиллеви задрожали губы.

– Бог мой! Нет, я тебе не верю.

– Веришь не веришь, но было так.

У Хиллеви дергается рот, она плачет, а я подошел к концу. И мне не остается ничего другого, как рассказать им про те секунды нашей жизни, Ингеборга.

Это был четверг. Лето наступило поздно, но задержалось надолго и осталось по-хозяйски на сентябрь, по-летнему теплый и буйный.

В тот день я вкалывал на лесопилке до вечера. Мне хотелось привести там все в приличный вид, и я помню, что возился на складской площадке. Тогда у меня была идея, что если я улучшу то-другое, то смогу еще потягаться со строительным магазином. Домой я вернулся уже запоздно, усталый, измученный, и прямиком пошел в постирочную, чтобы все грязное сразу бросить там.

Зашел, а там она, Ингеборга. Стоит наклонясь над раковиной. Я сказал привет, что-то еще простое, но она мне не ответила. Я смотрел в ее грузную спину, слышал тяжелое дыхание и понимал, что сегодня снова тяжелый день, так тянулось уже долгое время. Ингеборга оттирала брюки Оддо, с ним опять приключилась авария, с мальчиком моим.

Ни с того, ни с сего она повернулась ко мне, неузнаваемая – мрачно сжатый рот, мрак в глазах, – и сказала:

– Я хочу отправить его прочь из дома, я хочу отправить прочь этого идиота.

И у меня сорвало резьбу.

Я накинулся на нее. И не унимался. В голове бухала только одна мысль Оддо Оддо Оддо, не тронь Оддо, не говори так об Оддо, никто не смеет так о нем говорить, мальчик мой Оддо.

Я колотил ее, пока она не перестала дышать, и все, конец.

Я Толлак.

Человек ушедшего времени.

Нигде больше места мне нет.

Я сделал зло, хватайте меня, вяжите, кому надо.

Дети уехали.

Слезы, ярость, отрицание.

Который сейчас час?

Далеко за полночь.

Ничего не высмотришь во тьме.

Они уехали.

Сюда никогда не вернутся.

Поленья в огне обуглились.

Я заговорил, я все рассказал.

C этим покончено.

Я вышел в коридор, сунул ноги в сапоги, натянул куртку.

Вышел на двор.

Ленсман скоро приедет. Это меня вообще не волнует.

Я со всем расквитался.

Я тоскую по тебе, Ингеборга.

И вижу то, чего тогда не видел, но это уже ничему не поможет.

Пойду схожу в сарай.

Там мальчик мой.

Обниму его.

Его надо крепко обнимать, когда начинается плохое. Обнимать, когда ему надо покричать.

Толкаю