Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

гимназиста Владимира Ульянова мог знать только узенький круг людей, однако Алексеев и Швер в своих преувеличениях доходят до такого абсурда, что, теряя всякую меру, пишут: «Каждый уголок Симбирска еще дышит воспоминаниями о маленьком Володе. Прислушайтесь к тихому рокоту симбирской жизни, и вы услышите многое о великом Ленине и еще больше (!!) – о Володе Ульянове. Здесь и только здесь, в этом городе Ленина, будут сложены первые сказки, первые легенды о далеком прошлом великого человека. Отсюда пойдут по Волге и дальше за горы Урала, за киргизские степи легенды о великом земляке – Ленине».

Не знаем, какие легенды о Володе Ульянове гуляют и гуляют ли в киргизских степях. Легенд о Ленине или, иначе говоря, вымыслов, идеологических прикрас, приспособленных особенно к политическим заданиям последующего времени, невероятно много, но творились они не в киргизских степях, а главным образом в Москве. Потому-то составлять правдивую биографию Ленина, рисовать действительную обстановку его детства и юности, пытаться установить живой образ его как человека, вырывая его из рамок созданного катехизиса с images d’Epinal[25], совсем не простая задача.

Что внешне представлял собою город, в котором родился, до восемнадцатилетнего возраста жил будущий Ленин? Для ответа нужно обратиться к его описанию у того же Гончарова. Райский в романе «Обрыв», смотря на город с горы, видел: «разнохарактерные дома, домики, лачужки, сбившиеся в кучу, разбросанные по высотам и окраинам оврагов, дома с балконами, маркизами, бельведерами, с пристройками, надстройками, с венецианскими окнами, голубятнями, скворешниками, с заросшими травой дворами. Искривленные, идущие между плетнями, переулки, пустые без домов улицы с надписью: “Московская улица”, “Астраханская”, “Саратовская”, с базарами, где навалены груды лык, соленой и сушеной рыбы, кадки дегтя и калачи, зияющие ворота постоялых дворов с далеко разносящимся запахом навоза. Над городом лежало оцепенение покоя, штиль на суше[26], какой бывает на море, штиль широкой сельской и городской русской жизни. Все пестро, зелено и все молчит. Пыль узором от проехавших колес лежит по улицам; в тени забора отдыхают козел и куры. Собаки, свернувшись по три, по четыре, лежат разношерстной кучей на любом дворе. Кое-где высунется из окна голова, поглядит, зевая на обе стороны, плюнет и спрячется».

«Наружность родного города, – добавлял Гончаров много лет спустя (в 1888 году), – не представляла ничего другого, кроме картины сна и застоя. Так и хочется заснуть самому, глядя на это затишье, на сонные окна с опущенными шторами и на жалюзи, на сонные физиономии сидящих по домам или попадающихся на улице. Нам нечего делать, – зевая думает всякое из этих лиц, глядя лениво на вас».

У Гончарова, наблюдавшего в родном городе некоторые фигуры, стал отлагаться образ Обломова, героя его будущего романа.

Таким был Симбирск в 50‐х годах, почти таким же, хотя он был сильно разрушен пожаром в 1864 г., оставался он и в бытность в нем Ульяновых. Но такое ли, как у Гончарова, было впечатление о родном городе у юноши Ульянова? Он не жил в обстановке сонной жизни и безделья, в доме «с опущенными шторами». Он видел всегда занятого, вечно спешащего, куда-то уезжающего, лихорадочно, почти без отдыха, работающего отца. Он сам должен был в гимназии много работать. Уважение к труду было заповедью семьи. Владимир Ульянов не мог сказать: нам нечего делать. Брат его Саша, уехав в Петербург, познакомившись с другой жизнью, почти с отвращением говорил о Симбирске: «Там отупеть можно, ни книг, ни людей». Такого чувства не было у Владимира Ульянова. Симбирск не представлялся ему под тяжелым аспектом[27] мертвого сна и застоя. Даже вступив в бурную политическую жизнь, исколесив всю Европу, побывав во всех столицах, он не изменил к нему своего отношения. Когда в эмиграции Ленин говорил – «вспоминаю Симбирск» – у него никогда не было неприязненного отталкивания от места своего рождения. Совсем не так он относился, например, к Самаре, где ему пришлось жить в 1889–1893 гг. «…Я не могу и сейчас забыть, – писал он матери из Мюнхена, – какая она пакостная в жару» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 218). Так он не говорил о Симбирске. Наоборот, по многим его фразам и письмам к родным можно догадаться о ностальгических эмоциях, вызывавшихся у него воспоминаниями о Симбирске и Волге. А с представлением о Волге у него всегда ассоциировались не Казань и Самара, хотя они тоже на Волге и в них он живал, а только Симбирск.

Об этой связи Ленина-Ульянова с Симбирском, о том, что Симбирск родной город Ульянова, ставшего с 1917 г. диктатором России, вся страна впервые узнала осенью 1918 г. То было время тяжкой, ожесточенной, кровавой Гражданской войны: Учредительное собрание, избранное всеобщим голосованием и имевшее только 25 % представителей от большевиков, тогда как большинство депутатов состояло главным образом из членов партии социалистов-революционеров, было Лениным разогнано[28]. Царил террор. Оппозиционная большевикам печать уничтожалась, свобода слова и собраний исчезла, шли бесконечные аресты и расстрелы, легальная политическая борьба с большевиками становилась невозможной. Считая Ленина главным виновником уничтожения свобод, социалистка-революционерка Каплан 30 августа 1918 года два раза выстрелила из револьвера в Ленина по выходе его с митинга на одном московском заводе.

В то время когда Ленин, раненый, лежал в кровати, пришло известие, что красные войска, разбив белых, взяли Симбирск. Ленин немедленно послал бойцам этой армии поздравительную телеграмму, напечатанную во всех газетах: «Взятие Симбирска – моего родного города – есть самая целебная, самая лучшая повязка на мои раны. Я чувствую небывалый прилив бодрости и сил» ((см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 95).

Так узнала Россия, что основатель Советского государства родился в Симбирске. Чем была эта телеграмма? Принадлежала ли она к сорту лишь официальных посланий, фабрикуемых в надлежащих случаях всеми царями, королями, президентами республик, шефами государств? Или, кроме этого, она была и чем-то другим? Видение Симбирска, родного дома на Московской улице, тот особый, окрашенный приятностью и тоскливостью комплекс чувств, с коим наша память обычно устремляется в исчезнувшие дни детства – было ли это у Ленина, когда он составлял телеграмму?

Дом Ульяновых на Московской улице, вопреки тому, что утверждают В. Алексеев и Швер, был в то время не где-то у черта на куличиках, в какой-то бедной, «полупролетарской» стороне, а примыкал к главнейшей «дворянской» части Симбирска. Он находился сравнительно недалеко от собора, от старинных зданий, где помещались «присутственные места», недалеко от гимназии, где восемь лет учился Ленин, и от садика с чугунной музой Клио[29] – памятником историку Карамзину. Именно эта часть города на горе была менее других поражена страшным пожаром в 1864 г. Сравнительно неплохо сохранившийся дом Ульяновых с 1929. г. превращен в музей Ленина, совершенно так же, как в музеи-часовни превращены здания, в которых Ленин жил хотя бы самое короткое время (Кокушкино, Казань,