Торжество маоизма. Мемуары хунвэйбина - Лян Сяошэн

Он колебался.

– Меньше чем за пятнадцать юаней я ни за что не продам! Кто не мечтает, возвратясь с великого шествия, привезти с собой несколько важных памятных вещиц? Только хорошо понимая твои чувства, я соглашаюсь… – я стыдился произнести слово «продать» и искренне, но в то же время хитроумно продолжал, – я не в силах подарить тебе бесплатно. Я могу поменяться с тобой, но только не отдать бесплатно, ты тоже должен понять мои чувства…

Он по-прежнему колебался.

Видя его нерешительность и боясь, что «обмен» не состоится, я достал из-под соломенной подстилки тот самый кусок руды и положил на майку. Голосом, каким говорят, когда жертвуют самым сокровенным, сказал:

– Пятнадцать юаней, и оба дорогие для меня памятные сувенира отдаю тебе! Наконец он разомкнул уста и вытолкнул всего одно слово:

– Хорошо!

Я завернул кусок руды в майку и положил ему на ногу. Одновременно протянул ему руку.

Он тоже сразу же вынул из кармана кошелек. Денег в его кошельке было не мало, причем не десятиюаневые, а по пять юаней, поэтому пачка получилась толстая, наверно, больше ста юаней. Мы всей семьей на сто юаней жили два месяца. А он имел возможность взять с собой в великое шествие такую большую сумму, просто завидно! Все говорили, что шанхайцы скряги, теперь я в этом убедился. Имея столько денег, он хотел обойтись всего пятью юанями! Знай я раньше, что он «стоюаневый богач», я бы пожестче надавил на него! Пришлось с опозданием раскаиваться, чуть ли не рвать волосы на себе. Будь у меня опыт, выдержка, я бы, вероятно, ни в коем случае не добавил еще и кусок руды. Или за руду запросил бы отдельную плату и мог сбыть дороже на 5–8 юаней.

Когда он отдал мне деньги, спросил:

– А нет ли у тебя еще каких-нибудь памятных вещиц?

– Нет. Только эти две, теперь ты можешь не раз похвастаться своими сувенирами.

Он радостно улыбался, взял мои майку и руду, вернулся к своей постели, положил в чемоданчик и запер его на замок.

Пришел наш старик и объявил, что каждый из нас может жить в музее только три дня. Через три дня все мы должны уехать, так как многоуважаемый председатель Мао уже провел нам смотр. А они начнут прием следующей партии хунвэйбинов, которая прибудет в столицу.

Я возвратил ему пальто.

Он сказал, что я могу по-прежнему надевать его и укрываться по ночам, а когда буду уезжать, чтобы вернул ему.

Глава шестнадцатая

На следующий день я втиснулся в поезд, направлявшийся в Чэнду.

Изучив «передовой опыт» шэньянской хунвэйбинки, я, как только забрался в вагон, сразу же заглянул под сиденья. Я думал, что только мне одному известно об этом хитроумном способе проезда в поезде, но оказалось, что таких умников много.

Под сиденьями уже образовался свой отдельный мир; охотников располагаться этажом ниже было не мало. Причем, они заранее приготовились к этому: запаслись и водой, и сухим пайком. Хунвэйбины всей страны – братья.

Благодаря их заботе и поддержке я утолил голод продуктами, которыми они со мной поделились. Я всю дорогу пил дарованную мне воду. Можно сказать, что весь путь до Чэнду я не очень голодал и не испытывал особой жажды. В то же время я побаивался есть и пить вволю – опасался, что придется часто бегать в туалет. Сидя под полками вагона, мы вели разные разговоры, а когда нечего было обсуждать, спали.

Через три дня и четыре ночи мы благополучно добрались до Чэнду. Хотя в сравнении с обычным графиком движения мы ехали в три раза дольше, зато обошлось без приключений и неприятностей, можно сказать, доехали благополучно.

Первое, что мы почувствовали, как только ступили на перрон станции, так это атмосферу террора – несколько десятков хунвэйбинов как раз наклеивали дацзыбао на противоположной вокзалу стене. Они были написаны красными чернилами, живым, выразительным почерком, скорописным способом. Более десятка плакатов с множеством иероглифов на них облепили всю стену. Без особого интереса я подошел к ней, стал вникать в содержание. Разобрал лишь заголовок: «Кровавый инцидент в Чэнду». Треть стены, оклеенная белой бумагой, была оставлена незаполненной и издалека бросалась в глаза.

Я только увидел, как один из хунвэйбинов, держа в руке камышовую кисть с двухметровой рукояткой, разболтав содержимое ведра, как великий каллиграф, обмакнул в него кисть.

Второй хунвэйбин добавил в ведро полтаза клейстера, резко размешал палкой.

Тот, что держал кисть, стараясь не уронить достоинство, с напускной важностью поднял ее высоко над собой, легко мазнул черту с откидной влево, затем начертал вертикальную, за ней изобразил изогнутую линию и еще две вертикальных и все это подчеркнул горизонтальной прямой – получился устрашающий иероглиф «кровь», «обагрять кровью».

Написав, он отбросил кисть, отступил назад несколько шагов, вытер руки, оценивающе посмотрел на свое творение. Его партнер поднял ведро и изо всех сил, как делают при тушении пожара, выплеснул содержимое на стену, которая вмиг обагрилась «свежей кровью». Смесь клейстера и красных чернил вязкими струйками лениво сползала вниз.

И ведро, и таз, и кисть уже не нужны. Побросав все, хунвэйбины с независимым видом отправились по своим делам, а встречные старались не попадаться на их пути, держались от греха подальше.

Я, охваченный страхом, какое-то время стоял на месте. Было такое ощущение, что над этой «обетованной землей» витает смерть, что она таит в себе зло и опасность для жизни.

Призвав на помощь мужество, собравшись с духом, я двинулся в неизвестность. Про себя думал: ведь я тоже могущественный хунвэйбин, а испугался какого-то там иероглифа «обагрять кровью».

Неожиданно стал встречать людей, бегущих в одном и том же направлении. Из расспросов узнал, что там цзаофани будут принародно расправляться с «женщиной – главарем банды». Тогда я по ассоциации вспомнил, что в одной из прочитанных мною книг гоминьдановцы называли коммунистическую партию «коммунистической бандой», а коммунисток – «бандитками». А затем вспомнил «старушку с пистолетами в обеих руках», вспомнил «девушку Хуан Ин». Неужели из Сычуани вышел целый отряд контрреволюционеров, да еще и во главе с женщинами?

На душе стало сиротливо и страшно, надо было как-то разобраться с обстановкой, поговорить с людьми. Расспрашивать мужчин я не осмелился, – они мне показались жестокими. Поэтому заговорил с молодой продавщицей жареного арахиса. Уже одно то, что молодая замужняя женщина в свои годы не