Фаэрн. Ломаная спираль - Владимир Воробьев

при правильной настройке войти в резонанс. Книга была тёплой, почти горячей. Фаэрзресс в стенах кузни отзывался на неё, как родственник на фамилию: прожилки ярче пульсировали в радиусе двух шагов от раскрытых страниц. Правильная настройка? Все это ритуал, не имеющий прецедента и потому особенно похожий на дурную идею.

— Ты сейчас не столько кузнец, сколько человек, решивший перековать саму смерть, — заметила Синаэ, наблюдая из угла.

Она сидела на каменной скамье у дальней стены, завернувшись в тёмный плащ, — поза, которую ни одна знатная илитиири не позволила бы себе в обществе, но Синаэ была не на глазах, а среди своих, и в походе этикет успевал улетучиваться быстрее, чем спирт на горне. После ритуала над озером она была бледнее обычного — кожа приобрела чуть пепельный оттенок, под глазами залегли тени. Её волосы были убраны в тугой узел на затылке — походный, без украшений. Глаза — усталые, с тенями, которых не было еще пару недель назад. Она не спала ещё дольше, чем он, и Кельрак знал почему: дар не отпускал. Видения приходили чаще, настойчивее, как голодные псы, учуявшие кровь. Она не рассказывала, что именно видела. А он и не спрашивал. У пророчиц есть много своих заморочек.

— Меня этому учил Вузирач, — отозвался Кельрак, не поднимая глаз.

Самые основы. Вузирач смеялся бы, услышав это слово. Старый кузнец учил его держать молот, чувствовать температуру металла интуитивно и по внешним признакам а не только лишь индикаторными чарами. Учил, что адамантин — не просто металл, а кристаллическая решётка, живущая по своим законам, и что плавить его — всё равно что уговаривать, а не заставлть. «Металл помнит», — говорил Вузирач, стуча кривым пальцем по наковальне. — «Помнит, как с ним обращались. Если плавил грубо — будет хрупким. Если с уважением — будет петь при каждом взмахе клинка». То, что Кельрак делал сейчас, не было кузнечным делом — это был ритуал, на стыке некромантии, трансмутации и грубой магии, нечто, для чего не существовало учебных пособий и, вероятно, давно не существовало прецендентов. Вузирач бы не стал смеяться. Вузирач бы побледнел, выругался на илитиурне, а потом молча встал рядом и подал клещи. Потому что он всегда был таким — ругался, но помогал. Всегда.

— Вузирач, между прочим, начинал с молитвы. Перед каждой ковкой, Кель.

— Вузирач был верующим.

— А ты?

Кельрак не ответил. Вместо молитвы он вспомнил руки кузнеца — широкие, покрытые старыми ожогами, удивительно точные для своих размеров пальцы. Вузирач никогда не торопился. Каждое движение было взвешенным, осмысленным, как слово в хорошем заклинании. Кельрак торопился всегда. Его магия торопилась. Его жизнь торопилась. Синаэ не пыталась отговорить его. Не в этот раз точно. То, что Кельрак делал, было необходимо — и они оба это прекрасно знали. Посох из черепа лича — не блажь, не трофей, не демонстрация силы. Это был инструмент выживания для огромной массы оторванного от города войска. Без стабилизатора его грубая магия в предстоящих столкновениях могла натворить больше бед, чем принести пользы. Озеро это доказало: он справился, но ценой полного истощения и трёх часов беспамятства. Рита, стоявшая у входа тоже молчала. Полуэльфийка смотрела на череп настороженно, как смотрит арканист на механизм, способный сорваться от одной лишней руны и поубивать всех вокруг. Её дар был достаточно тонким, чтобы чувствовать опасность таких вещей без объяснений, и оттого она всем нутром осознавала опасность момента.

Дуга сидел снаружи, привалившись спиной к стене. Его топор лежал поперёк коленей. Великан караулил — не потому, что его попросили об этом, а потому, что он был профессионалом, а профессионал всегда понимает: когда маг работает с опасным материалом, кто-то должен стоять на страже и быть готовым либо защитить его, либо добить. Дуга предпочел бы первое, но был готов и ко второму.

* * *

Он начал с подготовки. Расчистил наковальню. Вырезал в камне форму — грубую, прямоугольную, с желобком для навершия — используя направленный луч разрушительно магии, тонкий, как волос. Это далось неожиданно тяжело: жезл Терновый Шип все еще был при нём, но пользоваться им он не решился. Слишком тонкий рисунок требовал не усиления, а точного контроля, прямого чувства металла, которые никак нельзя было переложить на фокусирующий артефакт. Кристалл был почти пуст. Всё, что у него было — руки, воля и древняя книга, случайно принесённая полуросликом, который, по счастью для всех них, любил совершать странные покупки зачастую вопреки пониманию выгоды. Потом понадобились руны. Он вырезал их вокруг формы, семь штук, замкнутым кольцом. Не дерровские декоративные завитушки — истинные, из арсенала высшей трансмутации, каждая размером с ноготь мизинца, каждая требующая безупречной точности. Первую руну — «Связь» — он вырезал шесть раз, прежде чем остался доволен. Пальцы тряслись от усталости, и линии плыли. Он сделал перерыв, выпил воды, закрыл глаза на сотню ударов сердца. Потом продолжил.

Он расплавил адамантин грубой магией — не огнём, а прямым воздействием на структуру металла, заставив атомы вибрировать так быстро, что металл потёк. Это была грубая работа — Вузирач плавил адамантин часами, медленно, воздействуя послойно, давая кристаллической решётке перестроиться без напряжений. Кельрак же делал это за считанные минуты, и металл словно страдал беззвучно: в расплаве плавали пузырьки — микроскопические пустоты, которые в готовом изделии стали бы хрупкими точками, которые в последующем могут подвести. Он знал об этом. Знал и вынужденно закрывал на это глаза. Времени совсем не было, да и посох не должен был быть совершенным — он должен был хотя бы просто работать. Влил расплав в форму — простую без изысков, вырезанную в камне — и, пока металл ещё был жидким, опустил в него череп. Кость и металл соприкоснулись, и кузня вздрогнула. Нет — не кузня. Весь мир вокруг. Тонкий слой реальности, который отделяет материальное от Тени, Нави и других планов, он пошёл рябью, как водная гладь от брошенного камня. Ссун-камни на стенах мигнули и потухли на мгновение. Воздух стал тяжёлым, густым, как кисель, и в этой густоте зашевелилось нечто — не звук, не запах, а давление, тупое и злое, бьющее в виски изнутри. Сущность внутри черепа взвыла — беззвучно, ментально, волной ярости и голода, которая ударила по всем в радиусе сотни шагов. Синаэ побледнела и отступила. Её рука метнулась к виску — жест, который Кельрак неоднократно видел прежде, когда видения накатывали слишком быстро.

Но это было не видение. Это был чужой крик, вбитый в реальность магией, как гвоздь в камень. Рита,