Фаэрн. Ломаная спираль - Владимир Воробьев

стоявшая у входа, схватилась за голову. Для живого мага такая ментальная волна была почти нестерпима: сущность лича была старой, очень старой, и её крик содержал обертоны, которые обходили любую защиту, как вода обходит камень — просачивались в щели, в зазоры, в те места, где разум соприкасается с чем-то большим, чем он сам. Маята, стоявшая в дверном проёме за спиной Дуги, прижала ладони к вискам. Её недораскрытый дар и сероэльфийская чувствительность превращали ментальный вой в физическую боль — тупую, давящую, как мигрень перед грозой. Даже Дуга, обычно невосприимчивый ко всему нефизическому, поморщился. Из-за стены донёсся его голос — краткий, ёмкий, состоящий из одного дварфийского слова, которое Кельрак перевёл бы как «дрянь», но которое на харглюккине означало примерно «пусть твой предок отрыгнёт тебя обратно в породу». Кельрак сжал зубы и продолжил.

Первая фаза — подавление. Кельрак обрушил на сущность немертвого всю мощь своего внутреннего источника, не размениваясь на тонкости. Грубая магия хороша в одном: она обычно сильнее всего, что ей противостоит. Не умнее, не столько изящнее, сколько просто сильнее. Как река сильнее одинокого камня. Сущность лича огрызалась, швыряя образы — гниющая плоть, пустые глазницы, черви в земле, бесконечная тьма небытия. Это была не атака в привычном смысле — агонирующая сущность уже не была достаточно разумна для атаки. Это был рефлекс, как у придавленной змеи — слепая, яростная попытка укусить того, кто давит. Кельрак давил. Давил грубой магией, давил волей, давил тем, что было сильнее воли — тем безымянным, тёмным, что жило в нём с рождения, тем скрытым наследством крови, которое он не выбирал и не мог отвергнуть.

Сущность рванулась наружу — тонкий зелёный луч, похожий на змею, выстрелил из основания черепа и коснулся руки Кельрака. Холод — мгновенный, прожигающий, от кончиков пальцев до локтя. Видение: тёмный коридор, бесконечный, сужающийся, и в конце — ничего. Абсолютное ничто. Смерть, какой она видится изнутри. Кельрак не отдёрнул руку. Он сжал кулак — физически и магически — и вдавил сущность обратно в череп, как пробку в бутылку. Грубая магия хлынула, направляемая волей, заполняя трещину в основании, запечатывая последний выход. Вторая фаза — интеграция. Он вдавил алмазы в застывающий металл — один в навершие, два по бокам, формируя треугольник фокусировки. Каждый алмаз входил в металл с сопротивлением — адамантин не хотел принимать чужеродное, камень скрежетал о кристаллическую решётку, и Кельраку приходилось подталкивать каждый грубой магией, вдавливая миллиметр за миллиметром, чувствуя, как внутренняя структура перестраивается, принимает вкрапление, обхватывает камень, как корни обхватывают булыжник. Кристалл-сердце отдал последние капли энергии — Кельрак направил их по алмазам, создавая резонансный контур. Три точки — навершие, левый бок, правый бок — соединились линиями силы, образовав треугольник внутри адамантинового стержня. Сущность оказалась внутри треугольника, как муха в янтаре. Встроенная. Суть была страшная в своей простоте, ведь пока заключённый ищет выход, артефакт работает.

Потом — самое сложное. Он начал вплетать свою грубую магию в структуру посоха, нить за нитью, слой за слоем, подчиняя сущность лича, заставляя её работать не против, не вопреки, а вместе. Книга Полкотела задрожала на камне. Страницы перелистнулись сами — ветра в кузне не было, но прозвучал шелест страниц, и книга оказалась открыта на другой формуле. Кельрак удивленно скосил глаза: частотная настройка. Как подобрать ключ к замку, если замок — сущность мёртвого мага, а ключ — вибрация грубой магии на определённой частоте. Формула была проста. Слишком проста для того, что она могла сделать. Третья фаза — принятие.

— Ты. Будешь. Служить, — сказал Кельрак вслух, вкладывая в каждое слово не просто волю, а всю свою грубую магию, всю свою власть над реальностью. — Не мне. Не себе. Цели.

Голос отразился от стен кузни, и в этом отражении было что-то неправильное — эхо вернулось изменённым, будто стены услышали не просто слова, а их истинное значение, и перефразировали их на свой лад. Ссун-камни вспыхнули ярче обычного, потом погасли и загорелись снова — неровно, моргая, как глаза, привыкающие к темноте. Сущность лича вновь дрогнула. Сопротивление не исчезло, но сменило вектор — из бунта стало ворчанием, из буйной ярости переродилось в угрюмое подчинение. Лич, даже мёртвый, прекрасно понимал силу. И сила Кельрака оказалась больше его собственной. Но в момент подчинения, в ту единственную секунду, когда сущность прогнулась и приняла кандалы магии и воли, Кельрак увидел — или почувствовал, грань между зрением и ощущением здесь стиралась — что-то, чего совершенно точно не ожидал. Полустершийся образ, может быть фрагмент события, какое-то размытое воспоминание лича — не злое, не наполненное голодом и ненавистью, а просто… старое. Каменный зал с высокими арками. Льющийся свет, но не от ссун-камней, не от фаэрзресс или магии, а настоящий, солнечный, золотой, падающий через витражное окно. И кто-то, какая-то фигура в белом, стоящая у окна и протягивающая руку. Лица Кельрак не разглядел, но вдруг осознал, что лич когда-то был живым. Был эльфом. Любил кого-то, кто стоял у окна в солнечном свете.

На этом короткий образ погас. Сущность сжалась в комок внутри черепа, как побитый зверь, и Кельрак заставил себя не думать о том, что только что увидел. Не сейчас. Не здесь. Может быть когда-то потом.

* * *

Посох наконец застыл, приняв свой окончательный вид. Он был… уродлив. Никакой изящности в работе полукровки не было и подавно, никакой элегантности — грубый, тяжёлый стержень из адамантина с черепом лича на навершии и тремя алмазами, мерцающими холодным зелёным светом. Длиной в полтора локтя — короче, чем классический боевой посох, но Кельрак не собирался махать им в ближнем бою. Это был посох-фокус, инструмент, через который можно направлять мощнейшие потоки магии, не рискуя потерять контроль или сжечь самого себя. Поверхность адамантина была неровной — там, где металл застывал слишком быстро, остались наплывы и бугры. Руны, которые Кельрак вырезал на камне, отпечатались на нижней части стержня — не полностью, смазанные, но различимые. Череп на навершии сидел криво — чуть набок, как голова птицы, прислушивающейся к чему-то далёкому. Трещина в кости светилась ярче всего остального, и в этом свете было что-то… иномирное. Он точно не был образцом красоты и изящества, зато вполне пригоден к делу. И когда Кельрак взял его в руку, мир вокруг стал… чётче. Как если бы он всю жизнь смотрел сквозь мутное стекло, а теперь это стекло тщательно отмыли.

Ощущение было ошеломляющим. Он раскрыл магическое зрение — привычный жест, который выполнял