Приключение в Зиму - Катарина Ёлохова

— А если… — я смущённо опускаю взгляд на впадинку между его ключицами, — я не хочу?

Моркарис сглатывает.

Его острый кадык медленно поднимается, а затем опускается, завораживая меня этим простым, едва заметным движением, в котором я нахожу что-то слишком живое. Слишком земное. Слишком настоящее для древнего существа, которое я упорно воспринимаю только как бога проклятий.

— Хочешь, Лиада, — произносит он с безошибочной точностью, от которой моё пойманное врасплох сердце делает кульбит.

Вампир слой за слоем снимает с меня все внутренние сопротивления, запреты, упрёки. И оставляет один на один с тем, что я так отчаянно пыталась задавить, пристыдить, объяснить чем угодно, только не правдой.

С голым желанием.

Тем самым, которое уже давно живёт во мне, ещё с нашей первой встречи. И всё же до этого момента я могла притворяться, будто оно не моё. Будто оно навязано нашей связью или силой Моркариса.

Но нет.

Это просто очередной самообман.

И, пожалуй, самый жалкий из всех.

Потому что связь наречённых не внушает то, чего нет.

Она лишь распаляет. Обнажает. Усиливает. Делает невыносимо громким то, что прежде можно было заглушить страхами, собственным упрямством и «правильной» моралью.

Я тянусь к нему: медленно, с опаской, не до конца веря в то, что это происходит по-настоящему.

Что я действительно делаю это сама.

Мои ладони ложатся на его грудь. Осторожно, стараясь не слишком давить своим весом. Тёмная ткань холодит кожу, скользит под влажными подушечками пальцев.

Моркарис не двигается. Просто смотрит на меня из-под полуопущенных ресниц и ждёт.

Ждёт так неподвижно, что у меня от его выдержки всё сжимается внутри.

Он уже давно мог бы заявить на меня права. Сделать своей. Только своей. Запереть в своей обители. Да даже сейчас — склониться и воплотить то, чего так долго хотел. Жёстко. И бескомпромиссно.

Но он не позволяет себе этого: то ли опасается напугать, то ли оскорбить, то ли просто хочет, чтобы я сама переступила ту черту, которую постоянно провожу между нами.

И это… обезоруживает. Подталкивает проникнуться к нему ещё большим уважением. И стирает остатки «нельзя», «должна», «я неправильно поступаю».

Может в моей новой жизни на самом деле и нет места «правильности». Может, я должна делать именно то, что хочу, а не то, что предписывают нормы мира, для которого я уже давным-давно не существую. Может, мне действительно не нужно выбирать. Тем более из отсутствия этого самого выбора. Может, мне просто нужно ухватиться за счастье. Счастье, где есть место всем нам троим.

Или даже…

Мои губы соприкасаются с его губами: робко, неуверенно, так, словно это мой первый поцелуй. Хотя со Скайлором мы вытворяли такое, что мне, казалось бы, не пристало смущаться от одного поцелуя. Но с Моркарисом всё иначе: непривычно, спокойнее, острее.

Этот поцелуй не похож на вспышку, не похож на взрыв. Он похож на шаг в тёмную воду: медленный, осторожный, непоправимый. Шаг, после которого уже не вынырнуть. Да и, честно говоря, не хочется.

Глава 74 ЛИАДА

Глава 74 ЛИАДА

Моркарис отвечает не сразу. Он с какой-то особой внимательностью наблюдает за тем, как я неловко — словно не имею на это полного права — пробую его тонкие, холодные губы на вкус.

И эта его неподвижность сначала жутко беспокоит, будто я делаю что-то не так.

Потом пугает: возможно, ему попросту не нравится целоваться с такой неумёхой.

А после — странным образом распаляет. Потому что я, наконец, чувствую. В самом прямом смысле этого слова. Он не равнодушен. Не разочарован. Он напряжён. До предела. И всё ещё даёт мне возможность передумать, отступить или… позволить нам зайти намного дальше.

От этого понимания во мне вспыхивает что-то острое, жгучее. Неуверенность никуда не девается, но к ней примешивается другое: дерзкое, будоражащее желание проверить, насколько крепко вампир умеет держать себя в руках. Насколько долго он позволит мне самой контролировать происходящее.

Я снова касаюсь его приоткрытых губ: уже намного смелее и настойчивее. Обнимаю его за плечи так, словно только это помогает мне не завалиться назад от внезапно накатившего головокружения.

И только тогда Моркарис отвечает.

Его цепкие пальцы зарываются в волосы на моём затылке. Жёстко фиксируют меня на месте, не позволяя отстраниться, но всё ещё оставляя возможность остановить его, если я того захочу.

А я не хочу. Ни останавливать его, ни отстраняться. Ни снова возвращаться в ту реальность, где каждый мой шаг должен быть тщательно взвешен и осуждён по всей строгости внутренней морали.

Я хочу остаться здесь. На его коленях. В его крепких руках, прижимающих меня так тесно, будто между нами больше не должно остаться ни единого лишнего миллиметра. В этом правильно-неправильном мгновении, где больше нет места ни оправданиям, ни чужим именам, ни смехотворным попыткам убедить саму себя, что я всё ещё управляю ситуацией.

Вампир углубляет поцелуй. Сминает мои губы властно и требовательно. Скользит между ними прохладным языком с таким благоговением, будто спустя несколько веков томительных ожиданий, наконец получил то, что ему причитается.

И я окончательно отдаюсь этому течению, в котором он меня направляет — и направлял с самого начала. Просто мне хотелось поважничать и насладиться иллюзией, будто главная здесь я.

А Моркарис мастерски и невозмутимо делал вид, что так оно и есть. Что это я здесь всё решаю. Что это я позволяю ему целовать себя. Что это я веду нас обоих.

Какая самонадеянная глупость.

Наречённый тянет меня за волосы назад: не больно, но достаточно решительно, чтобы разорвать поцелуй и заставить нас обоих вдохнуть.

Я шумно втягиваю воздух.

Сглатываю накопившуюся слюну.

Губы горят. Голова кружится. В груди гулко стучит сердце, эхом отдаваясь в голове и разгоняя мысли, как стаю перепуганных птиц.

Моркарис смотрит на меня сверху вниз.

Его взгляд — тёмный, глубокий, повелительный. Такой, под которым я ощущаю себя не будущей королевой, не Заклинательницей Нежити и даже не воительницей, которой он великодушно оставляет право выбора. Аего женщиной. Той, что всецело, без остатка принадлежит только ему.

И, странно, меня это не унижает. Не оскорбляет. Не подталкивает возмутиться. Наоборот. Всё внутри меня откликается на это ощущение: что-то первобытное, тёмное, не поддающееся ни здравому смыслу, ни нравоучениям моей «правильной» стороны, ни тем жалким остаткам гордости, за которые продолжаю цепляться и убеждать себя, что вообще-то я могу принадлежать только самой себе.

Словно какая-то древняя, полудикая часть