Приключение в Зиму - Катарина Ёлохова

«Всё», — звучит многообещающе и опасно. Я ведь могу и поверить ему.

— Даже… — я с вызовом «прохожусь» пальцами по его оголённому треугольнику на груди.

Боги… Я сейчас умру от смущения.

Но, чёрт, ничего не могу с собой поделать.

Мне хочется выкрасть эти минуты, которые мы сейчас можем провести вместе. Потому что неизвестно, что будет дальше. Я всё равно вернусь в замок. К своим обязанностям.

И мне придётся вести войну, даже если я к ней морально не готова.

Даже если я не знаю, как это делается.

И пусть в своих глазах я сейчас выгляжу легкомысленно, глупо, неправильно… В это мгновение я хочу одного — касаться Моркариса, чувствовать его и как можно дольше растянуть этот момент.

— … Если спрошу: королева действительно приказала убить свою дочь?

Моркарис смотрит на меня долго, проникновенно, словно взвешивая ответ. И с одной стороны, мне хочется его услышать. А с другой — заткнуть себе уши, чтобы продолжать оставаться в неведении.

— Ты узнаешь об этом чуть позже, — уклончиво отвечает он.

— А что насчёт Тиндросса?

— И об этом тоже, — на его губах медленно растягивается лёгкая усмешка.

— А что касаемо советников? — делаю вид, что меня не удовлетворяют его увиливания, натягивая на лицо расстроенное выражение. Хотя в глубине души понимаю, что сейчас не готова услышать правду.

— Хочешь, мои гончие притащат их сюда? — спрашивает он так, словно предлагает сходить за покупками.

— Нет, — морщусь. — Не хочу, чтобы они испачкали эти великолепные мраморные полы.

Вампир тихо посмеивается. Его грудная клетка вибрирует под моим ухом. И от этого мне становится так по-домашнему уютно, что я на мгновение забываю, где мы и о чём только что разговаривали.

— Не волнуйся, их судный день близок, — его голос приобретает мрачные оттенки.

Но меня это не пугает. Наоборот. Кажется, рядом с Моркарисом я становлюсь куда более беспощадной к тем, кто этого заслуживает.

И это, пожалуй, должно было бы меня насторожить. Но не настораживает.

— Я хотел его приблизить за счёт тех… — он внимательно смотрит на меня, словно убеждаясь, может ли называть вещи своими именами.

Может.

— … Убийц. Повесить их преступление на Альтроса. Он довольно малодушный и мстительный: если он пойдёт ко дну — утянет за собой всех. Таким образом, мы избавились бы от тех советников, которые открыто выступают против твоей кандидатуры на трон: Вальдриса, Эрнома и Дракмара.

— Умный ход, — моему наречённому не нужна похвала. И всё же я не могу не отметить этого искусного хода. Если мы устраним этих советников, то у Тиндросса практически не останется сторонников. Его положение сильно пошатнётся, и мне ничего не будет мешать забрать то, что по праву принадлежит мне.

— Но у судьбы опять нашлись на всё свои планы, — философски заключает он.

Мы оба утыкаемся на огонь в камине: на то, как он танцует в своём диком, жадном танце, как «обгладывает» чёрные поленья, превращая их в тлеющие угли.

Пламя трещит, вздрагивает, распускается алыми лепестками, вспыхивает ярче — и на миг кажется почти живым, хищным, обжорливым.

Гипнотизирует.

Затягивает.

И ненадолго помогает выжечь изнутри это тянущее чувство вины.

Я прижимаюсь к наречённому плотнее.

Бездумно скольжу пальцами по открытому участку кожи на его груди: медленно, очерчивая напряжённые линии его мышц.

Вампир каменеет подо мной.

Замирает.

И, кажется, даже перестаёт дышать.

Я поднимаю взгляд — и сталкиваюсь с его почти чернильными омутами. Там, где ещё минуту назад поблёскивали гранатовые искры, теперь плещется тьма.

Густая.

Тягучая.

Голодная.

И в этот момент огонь в камине вдруг перестаёт быть самым горячим в этой комнате.

Глава 73 ЛИАДА

Глава 73 ЛИАДА

Мысли затухают одна за другой, как догорающие свечи в тёмную, безлунную ночь.

Я всё ещё цепляюсь за попытки укорить себя в ветрености, безрассудстве и эгоизме.

Порываюсь мысленно отхлестать себя по щекам за то, что иду наперекор собственным доводам разума.

Взываю к совести, напоминая ей о её же словах, которыми она сама меня убеждала.

«Я не могу так с ними поступить, — намеренно колю себя этой фразой, в отчаянных попытках отрезвить себя болью. — Не могу. Не имею права».

Но все эти правильные, безупречные и разумные слова гаснут под покровом чувств, которые медленно наваливаются на меня от тесного контакта наших тел.

Его правая ладонь — неподвижная, цепкая, обжигающе-холодная — по-прежнему лежит на моей талии. Так, словно он удерживает не столько меня рядом с собой, сколько то, что упорно прорывается наружу. То, после чего обратного пути уже не будет. То, после чего мне уже не найдётся никаких оправданий. То, что может вдребезги разбить не одно сердце, а несколько.

Я должна отстраниться.

Должна.

Мне следует сейчас же взять себя в руки. Вспомнить о Скайлоре, о своём долге перед народом. О том, что не могу быть настолько жадной: и бога, и «беса» решила заполучить? Не многовато ли?

Но все мои деспотические попытки обуздать свои чувства, точно стадо диких непокорных лошадей, приводят к неизбежному краху.

Они вырываются из-под власти здравомыслия.

Топчут доводы своими массивными копытами, как чахлые сорняки.

И во весь опор несутся туда, куда я неоднократно запрещала себе смотреть.

К нему.

К моему наречённому.

— Когда ты успел «познакомиться» с ними? — судорожно выдыхаю, используя этот вопрос, как ещё одну жалкую попытку остановить напор своих противоречивых наваждений.

Моркарис смотрит на меня долго, изучающе, лениво «прогуливаясь» по моему лицу: по слегка нахмуренным бровям, по глазам, которые я то и дело «роняю» к вороту его мантии, по губам, что я так и норовлю прикусить. И когда он снова возвращается к моим глазам, в его тёмном испытующем взгляде так и читается лукавое: «Дорогая, ты действительно хочешь об этом узнать?».

— Лиада, — его голос, тихий, проникновенный, на мгновение затягивает меня в себя. — Поцелуй меня, — не просьба — почти ласковый приказ, от которого меня простреливает сладкой судорогой.

Я резко втягиваю воздух, не до конца осознавая услышанное.

Смотрю на вампира во все глаза, пытаясь отыскать на его лице подтверждение, что мне это только послышалось. Ну или хотя бы малейший намёк на шутку.

Но Моркарис не шутит.

И даже не улыбается.

Лишь смотрит на меня с тем пугающим спокойствием, от которого становится предельно ясно: он не бросает слов