Приключение в Зиму - Катарина Ёлохова

— Я верю им, — хладнокровно объявляет она. — Они не лгут.

И это становится последним гвоздём в крышку гроба Альтроса.

— Тиндросс! — взмаливается Верховный Старейшина, и в его тоне появляются слезливые нотки. — Я к этому не причастен. Я… Я… — Он не может выдавить из себя ни слова, только хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Регент остаётся непреклонным. Его лицо сурово, непроницаемо. И, кажется, он даже не удивляется тому, что его бывший союзник пошёл против него. Возможно, между ними уже давно назрел разлад. Будто он всегда знал, что этот день настанет. Будто лишь ждал, когда Альтрос сам себя выдаст.

— Фарисса, — обращается Тиндросс к хранительнице судеб и законов, — именем Матери Карающей я прошу вынести незамедлительный приговор преступникам. По всей строгости закона.

— Нет! — пуще прежнего визжит Альтрос, и в этом визге уже нет ничего человеческого, только животный страх загнанного в угол зверя. — Думаете, я потону один? — мечется взглядом от одного советника к другому. — Я утяну всех за собой!

Он набирает воздуха для следующего признания, широко разевает рот, и я вижу, как дрожат его толстые губы, как блестят от слюны кривые зубы. Он готов выплюнуть столько имён, что полетят головы всех, кто сидит в этом зале.

Но в этот миг дверь с грохотом распахивается, и на порог падает запыхавшийся стражник.

Его доспехи покрыты свежими царапинами, на щеке — чёрная полоса копоти, а в глазах — тот самый безумный блеск, который я уже научилась распознавать.

— Ваши Величества! На столицу напали дикари!

И с этими словами в зале начинается такая суматоха, что меня едва не сшибают с ног. Только благодаря тому, что Моркарис вовремя подхватывает меня, я остаюсь на ногах. Советники вскакивают с мест, опрокидывая стулья, выкрикивая приказы, которых никто не слышит. Кто-то хватается за оружие, кто-то бросается к дверям, кто-то просто мечется по залу, не зная, куда бежать.

В этом хаосе, в этой давке, среди криков и топота преступники вместе с Альтросом исчезают.

Я вижу, как мелькает красная ткань плаща, как полулысая голова Альтроса ныряет в проход, как Дракмар и Эрном, пригнувшись, шмыгают за ними. И никто — никто! — не пытается их остановить.

Более того — из замка исчезает королева. Так, словно в одно мгновение она растворилась в воздухе.

Я смотрю на её пустующее место, и внутри меня всё холодеет.

Она выбрала бегство.

И это, пожалуй, громче всех чистосердечных признаний.

Глава 70 ЛИАДА

Глава 70 ЛИАДА

— Что ты делаешь? — впервые позволяю себе повысить голос на Моркариса, когда он вдруг подхватывает меня на руки и переносит в свою обитель. — Верни меня обратно! Я должна…

— Должна что? — перебивает он, опуская меня на ноги. — Героически погибнуть?

Мой «похититель» не спешит отстраняться. Удерживает меня за талию так, что мне катастрофически не хватает личного пространства и воздуха. Смотрит на меня с высоты своего немалого роста с тем самым выражением, от которого внутри всё постепенно закипает: спокойствие, снисходительность и лёгкая усмешка на тонких губах, словно видит перед собой рассерженного котёнка.

Я упираюсь ладонями ему в грудь и пытаюсь отстраниться. Но ничего не выходит. Не из-за того, что его пальцы сильнее сжимаются на моей талии. А потому, что моё тело сопротивляется этому. Оно не хочет отодвигаться ни на миллиметр и терять то напряжение, что возникает между нами.

Мы словно два электрических заряда, которые одновременно притягиваются и отталкиваются друг от друга. И я почти ненавижу вампира за то, что он сейчас чувствует то же, что и я.

Его гранатовые глаза на мгновение темнеют. Пальцы соскальзывают на поясницу, вызывая во мне приятный трепет, от которого на мгновение прикрываю веки и тут же одёргиваю себя.

— Отпусти, — требую, но голос звучит неубедительно даже для меня самой.

— И что ты будешь делать? — наклоняется ко мне, оставляя между нашими губами пару жалких сантиметров. — В одиночку спасёшь город? Перебьёшь… около пяти тысяч дикарей?

— Это мой долг… — неожиданно хрипло произношу я и тут же заливаюсь краской.

— Расстаться с жизнью в неравном бою? — его дыхание, прохладное, с привкусом граната, касается моих губ, вызывая навязчивое желание сократить между нами это раздражающее расстояние и, наконец, поцеловать моего наречённого. Прямо как в тех снах, которые мне снились несколько раз.

Интересно, это он приложил к ним руку? Или всему виной мои потаённые — хотя и не такие уж и потаённые — желания?

— Я должна хотя бы попытаться… — заворожённо смотрю на то, как Моркарис прикусывает свою нижнюю губу, и неосознанно повторяю его действие.

Его взгляд тут же цепляется за это движение. Тёмно-карминовые радужки вспыхивают хищным огнём. И чувствую, как его пальцы на моей пояснице напрягаются.

— Сколько «должна» для одной женщины… — его голос тягучим мёдом разливается во мне. Будоражит нервные окончания, отчего меня начинает немного потряхивать.

«Я должна найти в себе силы отстраниться», — пытаюсь надавить на саму себя.

— Я всё-таки Наследница Короны, — слова срываются с губ хлёстко, зло, с такой интонацией, которая не терпит возражений. Понятие не имею, что на меня нашло. То ли оттого, что не могу совладать с собственным телом в присутствии моего наречённого. То ли потому… потому, что не знаю, как мне быть дальше: я умею драться на кулаках, мечах, а не вести войну. — Мой долг — защищать народ.

Я отхожу от Моркариса на несколько шагов, с сожалением расставаясь с тем наэлектризованным теплом, что образовался между нами. Обнимаю себя за предплечья, в поисках хоть какой-то внутренней поддержки. Но это не срабатывает: меня захлёстывает эмоциями.

Злость, растерянность, страх и обречённость набрасываются на меня, точно проклятые духи из самых глубин Хельхейма. Они рвут меня, погружая точно в такую же панику, как и тех посетителей дворца.

— Прежде всего, — вкрадчивый голос Моркариса просачивается сквозь вихрь моей молчаливой истерики, — ты женщина. Не воин, не полководец и даже не принцесса… Ты ведь и сама понимаешь, что опрометчиво бросаться на подготовленного к войне врага, когда твоя армия — это жалкое сборище неудачников с деревянными щитами и топорами наперевес.

— Но чем я тогда лучше