Приключение в Зиму - Катарина Ёлохова

бегут, они — плывут: медленно, бесшумно, будто ожившие тени. Впереди — сгорбленный старик в белоснежных одеждах и длинным деревянным посохом в иссохшей руке. За его спиной — семеро прислужников в глубоких капюшонах и таких же балахонах, подпоясанных верёвками.

С их появлением атмосфера в зале мгновенно меняется: становится тяжелее, плотнее, точно в преддверии страшного урагана. Неистово давит на затылок и плечи, что хочется припасть к полу.

Советники замирают, вжавшись в стулья так, словно их придавила невидимая сила. Никто не смеет шевельнуться, как и вздохнуть. Даже их сердца, кажется, перестали биться.

Но хуже всех становится Акселю, Вальдрису, Эрному, Альтросу и Дракмару. Именно они старательнее остальных пытались втоптать меня в грязь всеми правдами и неправдами. Теперь же на них лица нет. Эта пятёрка заговорщиков смотрит на старца с таким неконтролируемым ужасом, будто перед ними предстала сама Танцующая Погибель, чтобы собственноручно вырвать из них гнилые душонки.

Я солгу, если скажу, что их жалкий панический вид не приносит мне удовольствия.

Их подрагивающие губы, их трясущиеся руки, их глаза, мечущиеся в поисках иллюзорного спасения поднимает во мне что-то тёмное, с привкусом злого, пьяняще-сладкого удовлетворения.

Мне нравится смотреть на то, как старец влияет на них своей пугающей мощью. Той, что прячется под обманчиво-невзрачной внешностью: в потрёпанной монашеской одежде, блёклых рунах на дряхлом теле и белёсых, лишённых всякого тепла глазах. Потому что в его воздействии кроется что-то личное, словно его сила обрушивается не на весь зал, а именно на тех, кто осмелился выступить против меня.

Жрец останавливается рядом со мной. И я каждым вздыбившимся волоском чувствую, как его зловещая сила, расползающаяся по «несчастному» залу невидимым, но ощутимым туманом, медленно смыкается вокруг меня. Не для того, чтобы подавить, как остальных. А чтобы оградить.

Я неожиданно для самой себя расслабляюсь. Так, будто всего этого злополучного дня и не было вовсе. Так, словно со мной не обращались, как с какой-то преступницей.

И вдруг… я улавливаю до боли знакомый запах.

— Я жрец Владычицы Небытия из монастыря Тайн Ночи, — голос старика растекается по залу, точно вода, вышедшая из берегов, — и я пришёл засвидетельствовать правду.

По залу прокатываются удивлённые шепотки: «Монастырь Тайн Ночи?», «Разве это не выдумки?», «О нём ничего не было слышно последние двести лет…». Но никто не смеет задавать вопросы напрямую, потому что жрец произносит это с такой незыблемой уверенностью, что даже у меня не возникает ни тени сомнений. А я ведь собственным внутренним зрением вижу его скрытую суть.

Вижу, как под обманчивым обликом сгорбленного старца пульсирует сокрушительная сила. Она тонкими незримыми нитями срывается с его костлявых пальцев и обвивается вокруг глоток моих недругов. Вижу, как под его белёсой радужкой переливается совершенно другой цвет — гранатовый с чёрными крапинками. Вижу, как под лысиной скрываются длинные красные волосы.

Я вижу то, чего не видят остальные: бога проклятий, кошмаров и увядания. Моего наречённого.

Моркариса.

— Вы хотите сказать, что Наследница нам солгала? — первым приходит в себя Тиндросс, накрывая трясущуюся ладонь другой.

Вампир поворачивается ко мне. Смотрит на меня своими пустыми белёсыми глазами, за которыми читается немое обещание: «Я здесь. С тобой. И не позволю им навредить тебе».

И я наконец выдыхаю.

Во мне вдруг вспыхивает почти болезненная потребность подойти к нему и вжаться в твёрдую надёжную грудь. Впитать его запах каждой клеткой. Забыться в его крепких объятиях на несколько часов. Но вместо этого я вынуждена стоять неподвижно и наблюдать за происходящим.

Он всегда так успокоительно действует на меня. Каждый раз, когда он навещал меня в походе, думая, что я сплю, мои кошмары тут же отступали. Каждый раз, наблюдая за мной со стороны, думая, что не замечу, я переставала оглядываться по сторонам в поисках скрытой угрозы. Каждый раз, когда он представал передо мной «невидимкой», моя тревожность тут же затухала, словно её и не было вовсе.

Потому что я знаю: рядом с ним мне ничего не угрожает. Он — моя безопасная обитель. Он — моя невидимая броня, щит и меч. Даже когда позволяет мне думать, будто я могу сама за себя постоять.

— Наши собратья были вынуждены перевести Первую Наследницу в другой монастырь, — убедительно проговаривает Моркарис. — На Её Высочество было совершено покушение.

— Покушение? — едва ли не визжит от возмущения глава тайной стражи. — Какие ещё небылицы мы сегодня услышим? — смотрит на других советников, призывая их усомниться в словах жреца.

А я в это время внимательно наблюдаю за реакцией каждого. И то, что я вижу, мне совсем не нравится. Ибо я нахожу подтверждение тому, что королева всё-таки причастна к смерти своей дочери: по тому, как она прячет увлажнившийся взгляд под полуопущенными веками, по тому, как поджимает губы, словно боится проронить лишнее слово, и опускает дрожащие руки под стол, будто надеется, что никто этого не заметит. Но я замечаю.

Я могла бы списать эту реакцию на скорбь матери, потерявшей своё дитя. Или на сожаление о том, что её чадо подверглось жестокому насилию. Однако… я уже видела её скорбь в тот день, когда она обнимала меня и плакала навзрыд.

Сейчас же её лицо говорит о другом. Сейчас она похожа не на ту, кто оплакивает. А на ту, кто боится разоблачения. На ту, кто раскаивается в содеянном.

И от этого я чувствую себя обманутой и преданной. Мне больно, что я доверилась не той.

— У нас есть доказательства, — одной фразой Моркарис перерезает глотку истерике Дракмару. Тот от неожиданности давится воздухом и умолкает.

— Тогда предоставьте их, — на удивление решительно требует Тиндросс. Так, словно он не боится, что те будут свидетельствовать против него. Так, будто он и в самом деле не причастен к покушению на «меня». Чего не скажешь о его сынке.

Аксель выглядит так, будто вот-вот лишится чувств. На его висках проступает обильный пот. Крючковатые пальцы судорожно вцепляются в край стола. Взгляд мечется от жреца к регенту, от регента к двери, словно он уже ищет путь к бегству.

И именно в эту секунду меня прошивает страшная догадка.

Если Тиндросс спокоен, если он действительно не причастен к моему устранению… значит, на королеву давил вовсе не он, а его сын. Или — что ещё страшнее — Аэлин и Аксель в сговоре.

— Как угодно, — кивает вампир, и в зал тут же вталкивают троих здоровяков в… красных плащах.

Меня молниеносно прошибает