Борьба с вредительством в СССР. 1927-1941 гг. - Олег Борисович Мозохин

индивидуального крестьянского хозяйства на капиталистических началах, Кондратьев и Макаров втягивали его в свою группировку. Поскольку их взгляды ему были известны и влияние их очевидно, Букшпан вынужден был признать себя участником этой контрреволюционной группы.

В июне 1928 г. Букшпан перешел в Западную торговую палату, но поддерживал связи с Кондратьевым, Макаровым, Тейтелем. Помню 2–3 встречи у Кондратьева, одну у Макарова, а также два посещения Суханова. Встречи эти происходили с промежутками в 4–5 месяцев. Во время встреч обсуждалась общая хозяйственная конъюнктура, колхозы, сельскохозяйственная политика. Кондратьев рисовал обычно мрачную картину деградации сельского хозяйства, дробления хозяйств, падения посевной площади и животноводства. Макаров в том же духе освещал неудовлетворительность сельскохозяйственной политики, игнорирующей здоровые основы индивидуального крестьянского хозяйства. «О моем участии в контрреволюционной группе я весьма сожалею, потому что в своей практической работе я проникался все большим убеждением в том, что нет никакого другого пути, кроме работы без оглядки в деле социалистического переустройства нашей страны»[472].

2 сентября 1930 г. Политбюро ЦК принимает решение опубликовать в газетах 3-го сентября в разделе «хроника» сообщение о том, что ОГПУ арестованы: Кондратьев Николай Дмитриевич, Громан Владимир Густавович, Садырин Павел Александрович, Чаянов Александр Васильевич, Юровский Леонтий Наумович, Суханов (Гиммер) Николай Николаевич, Макаров Николай Павлович, Рамзин Леонид Константинович, Базаров Владимир Александрович и другие как участники и руководители контрреволюционных организаций, поставившие целью свержение советской власти и восстановление власти помещиков и капиталистов.

«Арестованные признали свою руководящую роль в этих контрреволюционных организациях и свою связь с вредительскими организациями специалистов, в том числе и с шахтинцами.

Следствие продолжается»[473].

В сентябре 1930 г. Сталин пишет Молотову о том, что правильно, что Политбюро открыло атаку против Рыкова, и хотя Бухарина и не видно, но он, несомненно, является главным поджигателем против партии. По его мнению, в партии Суханова – Кондратьева Бухарин будет «крайним левым» и будет чувствовать себя лучше, чем в ВКП(б). Сталин полагал, что надо прогнать Боголепова и еще учеников Боголепова – Громана – Сокольникова – Кондратьева. «Надо прогнать Рыкова и его компанию. Нельзя больше терпеть эту гниль на советско-хозяйственной верхушке»[474].

С учетом пожеланий Сталина следствие по делу «Промпартии» и «ТКП» направляет свои усилия на «выбивание» у подследственных показаний по поддержке иностранной интервенции.

А. В. Чаянов на допросе 2 ноября 1930 г. показал, что в 1929–1930 гг. был на трех совместных заседаниях ЦК «ТКП» и ЦК «Промпартии», два из которых происходили в Госплане СССР и одно – на квартире Рамзина. Из состава присутствовавших на этих совместных собраниях он отметил со стороны «ТКП»: Кондратьева, Макарова, Юровского, кажется, Рыбникова, со сторон Промпартии: Осадчего, Шенина, Рамзина, Ларичева (?). Расчленить состав по отдельным собраниям он не сумел[475].

Собрание в начале 1930 г. было посвящено вопросу о состоянии деревни в связи с коллективизацией и раскулачиванием. При этом «Промпартия» интересовалась возможностью стихийного взрыва крестьянских восстаний. И если раньше «ТКП» отрицало крестьянские восстаний, то теперь в случае создания кризисной конъюнктуры Гражданской войны, партия могла быть поставлена перед необходимостью организации массового крестьянского движения вплоть до вооруженной борьбы всеми имеющимися в ее распоряжении средствами.

То же самое произошло и по отношению к террору. Если раньше «ТКП» резко отрицало его проведение, то вдруг через два месяца Чаянов этот вопрос не стал считать предрешенным в условиях Гражданской войны.

Отношение «ТКП» к интервенции в процессе следствия также изменилось. Раньше все члены этой организации относились к интервенции резко отрицательно. Теперь Чаянов начал признавать, что в составе «ТКП» могли быть элементы и с достаточно выраженными интервенционными настроениями. По его словам, вопрос этот мало обсуждался и не получил окончательного решения[476].

На следующий день А. В. Чаянов дополнил свои предыдущие показания по вопросу интервенции. Он рассказал, что на совместном заседании «ТКП» и «Промпартии» в начале 1929 г. Рамзин и Осадчий сделали доклад о международном положении и проинформировали собрание о мотивах, которые побуждают капиталистические круги за рубежом выдвигать вопрос об интервенции. Чаянов считал, что источниками информации об интервенции были эмигрантские зарубежные центры и общественные и политические круги Франции.

«Судя по сообщениям Рамзина и Осадчего, основным стимулом к усилению интервенционистских стремлений за рубежом является убеждение капиталистических кругов в том, что надежды на внутренний крах советский системы являются безумными и промышленно-хозяйственный рост СССР начинает становиться угрожающим не только в плоскости деятельности Коминтерна, но и в плоскости превращения СССР в мощный политический и экономический фактор международной жизни. В силу этого в руководящих общественно-экономических кругах Франции мысль об интервенции становится все более актуальной.

Параллельно этой информации представители Промышленной партии указывали, что, по их убеждению, интервенция является неизбежным фактом, с которым необходимо считаться всем политическим партиям СССР, в том числе и Трудовой крестьянской партии.

Не помню, на том ли заседании или в каких-либо других встречах нас, т. е. членов «ТКП», с представителями этой партии и другими политическими группировками вроде группы Громана – Суханова нам сообщались вопросы возможности военной интервенции»[477].

Л. Н. Юровский в своих показаниях также отразил все, что хотел «вождь народов». 22 ноября 1930 г. председатель ОГПУ В. Р. Менжинский направил Сталину протокол его допроса от 21 ноября, в котором тот признался, что еще до установления блока между «ТКП» и «Промпартией» последняя принимала участие в переговорах, имевших целью подготовку интервенции. До 1927–1928 гг. «Промпартия» вела их через Торгпром, который имел непосредственные связи с французским правительством. Якобы по сообщению А. В. Чаянова эти переговоры велись Пальчинским и затем Рамзиным и Чарновским.

Организация коалиции интервентов и их вооруженных сил осуществлялась Францией, которой были заключены соответствующие военные договоры с Польшей и Румынией. Согласно этим договорам, Франция должна снабжать Польшу и Румынию военным оборудованием, предоставить им во время войны необходимый высший командный состав и обеспечить возможность реализации военных займов. Материальные и финансовые средства, предоставляемые Францией Польше и Румынии, должны были носить характер не субсидии, а кредитов. Польша и Румыния должны быть вознаграждены за свои затраты территориальными приобретениями за счет СССР. Франция же должна получить следующие выгоды: выгодное урегулирование дореволюционной задолженности России; заключение выгодного для Франции торгового договора с будущим Русским правительством; концессии, объекты которых могли быть значительно расширены благодаря крупному строительству, которое проведено в СССР; возврат французским гражданам их прежней собственности на территории СССР, и политическая гегемония в Европе должна укрепиться благодаря тому влиянию на будущее правительство России, которое обеспечивалось руководящей ролью Франции в свержении советской власти.

Юровский писал, что в качестве поводов к войне должны быть использованы: ссылки на агитацию Коминтерна, как в европейских, так и в колониальных странах и утверждения, что Коминтерн предоставлял собой орган