Борьба с вредительством в СССР. 1927-1941 гг. - Олег Борисович Мозохин

Советского правительства. В качестве непосредственного повода предполагалось использовать какие-либо спровоцированные пограничные с Польшей или Румынией столкновения или какие-либо другие специально созданные внешние осложнения.

Война должна была начаться выступлением Польши, с последующим присоединением к ней Румынии и прибалтийских лимитрофов.

Интервентам и в первую очередь французскому правительству должно было быть сообщено «Промпартией» через Торгпром и «ТКП» через Республиканско-демократический центр о том, когда внутреннее состояние СССР в смысле подготовки кризиса в разных отраслях хозяйства и организации, как диверсионных действий, так и повстанческих отрядов будет признано подходящим для начала внешнего наступления.

Для диверсионной работы «Промпартия» использовала средства, которые она получала на вредительскую работу из-за границы. Средства на нее передавались Торгпрому Детердингом.

В начале 1930 г. Чаянов сделал сообщение, что интервенция в 1930 г. не состоится ввиду незаконченности перевооружений и реорганизации армии в Румынии и Польше и внутренними затруднениями. В связи с этим срок интервенции отодвигается на 1931 или даже 1932 год.

Одной из мер по подготовке интервенции являлась активизация той работы, которая должна иметь своим последствием усиление экономической и финансовой блокады СССР. Для выполнения этого усиления принимались вредительские меры по расстройству народного хозяйства страны.

«ТКП» вела эту работу по следующим линиям:

«1) вредительство в области планирования и денежной политики, которое должно было привести к расстройству денежной системы и создания инфляции.

2) вредительство в области конъюнктурной информации, которое должно было изображать все более углубляющийся кризис народного хозяйства СССР;

3) вредительство в области сельского хозяйства, которое должно было путем агитации среди верхушечной части деревни и кулацких элементов привести к сокращению посевных площадей и через это – к усилению продовольственных затруднений и сокращению экспортных ресурсов.

По линии финансовой эта работа возложена была на меня Юровского, причем о ней, как и обо всей моей финансовой работе, я дам отдельно подробные показания. По линии конъюнктурной информации поручение возложено было на Кондратьева, Вайнштейна и Леонтьева.

По линии С. х. – на Садырина, Кондратьева, Чаянова, Макарова.

Промпартия вела подготовку условий для усиления экономической блокады путем вредительства, в области промышленного планирования, промышленного производства и сообщения заграницу сведений в заказах оборудования для промышленности. Эта работа была распределена между отдельными членами Промпартии.

Торгпром, за границей получая информацию о всех к.-р. вредительских мероприятиях «ТКП» и Промпартии в СССР, а также информацию о состоянии всего народного хозяйства Союза, организовывал экономическую и финансовую блокаду как путем распространения сведений дискредитирующих хозяйственную и финансовую мощь СССР, так и путем прямых своих сношений с промышленными и банковыми кругами Западной Европы»[478].

Далее Юровский рассказал о своих встречах с Милюковым и Гефдингом состоявшимися якобы в конце января или в начале февраля 1928 г. в Париже. Беседы с ними касались положения внутри ВКП(б), перспектив победы правой оппозиции. Он рассказал о работе «ТКП» по организации ячеек партии на местах и повстанческих отрядах: «ЦК «ТКП» намечена была организационная схема, по которой в областных, окружных и районных центрах должны быть сформированы группы из привлеченных в состав «ТКП» кооперативных и наркомземовских работников, при чем последнюю должны иметь в селах и деревнях доверенных лиц из числа кооператоров, агрономов, землемеров, ветеринаров и т. п. Эти лица должны вести непосредственную работу среди кулачества и образовать кулацкие ячейки, которые должны быть использованы как для вредительской работы по линии с.-х., так и для повстанческих вооруженных выступлений». Общее вооруженное восстание всех повстанческих отрядов должно было быть приурочено к моменту интервенции[479].

После этих «признаний» Юровского стали обрабатывать Кондратьева. 22 ноября 1930 г. ночью он был вызван на допрос к Гаю, тот заявил, что его показания о «ТКП», данные в Секретном отделе, касаются идеологической болтовни и не касаются существа дела. Потребовал полного и окончательного разоружения, указав, что в противном случае не гарантирует жизнь.

Кондратьев вспоминал: «М. И. Гай дал мне прочитать протокол показаний проф. Юровского от 20 или 21 ноября, в котором последний в изменение своих показаний в СО признал как интервенцию, вредительство, так и повстанческие отряды, организуемые будто бы «ТКП» против советской власти. Этот протокол потряс меня до глубины души. Хорошо зная безукоризненную честность Л. Н. Юровского как в личной жизни, так и в советской работе, я столь же хорошо знал, что все его показания абсолютно не отвечали действительности, ибо не мог я не знать, например, делал проф. Юровский у меня на квартире доклад о свидании с Милюковым и об интервенции или нет. И я без труда представил себе все те страдания, через которые он должен был пройти перед подписанием такого протокола. Все же и теперь я еще отказался изменить свои показания и подтвердить протокол Юровского. И я в ту же ночь был переведен из приличной камеры в камеру с температурой от 3 до 5 градусов. Таков был первый результат первой попытки сопротивления следствию в этом новом цикле допросов»[480].

После холодной камеры Кондратьев сдался. На следующем допросе он заявил Гаю, что, не входя в обсуждение поставленных им вопросов, по существу, целиком полагается на него и готов принять на себя любые преступления. Просил освободить его от прямого признания во вредительстве, от признания получения от кого-либо денег и о такой формулировке пункта об интервенции, чтобы было ясно, что «ТКП» стояла не за интервенцию как таковую, а за вооруженное восстание собственными силами в момент начала интервенции.

Гай согласился. Он сам продиктовал своему помощнику два протокола показаний Кондратьева, из которых первый начинался словами: «В целях окончательного разоружения». Оба эти протокола Кондратьев подписал не читая. «В результате я превратился в человека, который был занят общим руководством, организацией повстанческих отрядов и подготовкой общего вооруженного восстания в момент интервенции. Теперь у «ТКП» были уже не только ЦК, областные комитеты, многочисленные приверженцы, но и свои склады оружия, в частности при различных научно-исследовательских учреждениях, готовые отряды, которые частично даже уже действовали»[481].

Примерно 28 декабря дело Кондратьева вновь перешло в Секретный отдел ОГПУ следователю А. С. Славатинскому. В первый же день он вновь поднял вопросы об интервенции и повстанческом движении. Кондратьев в состоянии полного отупения сказал ему, что подпишет любой протокол и примет на себя любое преступление.

В начале января 1931 г. обвиняемый в руководстве террористической группой инженер С. А. Предтеченский написал заявление помощнику начальника IV отдела СО ОГПУ Л. И. Черток, в котором сообщал, что он и Н. А. Доллежаль 28 декабря 1930 г. из камеры № 126 были переведены в камеру № 47. В этот же день к ним был подсажен Н. Д. Кондратьев, представившийся как председатель «ТКП».

В разговоре с сокамерниками Кондратьев поведал, что при первых его допросах в Секретном отделе ОГПУ