Борьба с вредительством в СССР. 1927-1941 гг. - Олег Борисович Мозохин

ему удалось обойти вопрос об отношении к интервенции, к организации восстаний и военных групп, заграничным деньгам. Все дело испортил Юровский, именно его позиция заставила его частично отступить. Кондратьев взял под сомнение правильность позиции «разоружения и признания своей вины», доказывая, что такое положение ничем не оправдано.

Он бранил какого-то летчика, сидевшего с ним в августе – сентябре прошлого года, усиленно рекомендовавшего ему путь полного признания. По сведениям Кондратьева, этот человек сидел последовательно с рядом крупных деятелей «ТКП», добиваясь и от них полного разоружения. Кондратьев огорчался, что послушал его. В процессе колебаний и сомнений выдвигал вариант отказа от своих показаний, сделанных под впечатлением показаний Юровского.

Предтеченский не советовал ему это делать, так как это осложнит его положение.

Говоря о Л. К. Рамзине, Кондратьев называл его слабовольным болтуном, «перешедшим в своих показаниях все границы здравого смысла и здорового чувства самосохранения». Сообщил, что дело «Промпартии» передали в ЭКУ с Л. К. Рамзиным во главе, а в СО ОГПУ осталась только боевая организация «Промпартии». Из этого он сделал вывод, что ЭКУ использует в работе всех специалистов «Промпартии», а члены «ТКП», переданные в СО, видимо, обречены на более суровые наказания[482].

В середине мая 1931 г. когда следствие по делу закончилось, Кондратьев был вызван к Славатинскому, у которого он встретил А. П. Радзивиловского, С. М. Смирнова, который вскоре ушел, и следователя по фамилии Али. Кондратьев вспоминал: «Во время разговора А. С. Славатинский спросил меня: скажите теперь откровенно, по-человечески, что же из того, что вы показывали, соответствует действительности. Я ответил, что по человечеству и под честным словом: ничего.

Тогда в разговор вмешался А. П. Радзивиловский и сказал: я понимаю, когда вы отрицаете показания, данные в ЭКУ. Но теперь вы пользуетесь случаем и, заметив, что мы очищаем материал следствия от наносных элементов, пытаетесь взять назад все свои показания. Конечно, мы сами знаем, что у вас не было настоящей партии, не было ее учредительного съезда, не было выборного ЦК, выборных должностей, писаной программы, но что-то все же было. На это я заметил: скажите, что же тогда было, в чем можно было бы усмотреть состав преступления?

Я бы очень просил вас, как и А. С. Славатинского, спокойно и беспристрастно прочесть все мои показания, по основным пунктам и критически проанализировать их. А. С. Славатинский, не давая ответа на мою просьбу, сказал: «Было, во всяком случае, обволакивание советской власти, был захват учреждений». Не входя здесь в обсуждение несостоятельности обвинения в только что упомянутых действиях, из предыдущего можно видеть, что, по мнению ответственного следователя, как А. С. Славатинский, в руках которого находилось ближайшее руководство следствием по делу т. н. «ТКП», в действительности имели место совсем не те действия, которые следствие официально мне инкриминировало и за которое я осужден»[483].

Первоначально в отношении членов «ТКП» готовился открытый политический процесс, об этом свидетельствует письмо Сталина Молотову от 2 сентября 1930 года:

«2) Разъяснение в печати «дела» Кондратьева целесообразно лишь в том случае, если мы намерены передать это «дело» в суд. Готовы ли мы к этому? Считаем ли нужным передать «дело» в суд? Пожалуй, трудно обойтись без суда.

Между прочим: не думают ли господа обвиняемые признать свои ошибки и порядочно оплевать себя политически, признав одновременно прочность советской власти и правильность метода коллективизации? Было бы недурно.

3) Насчет привлечения к ответу коммунистов, помогавших громанам – кондратьевым, согласен, но как быть тогда с Рыковым (который бесспорно помогал им) и Калининым (которого явным образом впутал в это «дело» подлец-Теодорович)? Надо подумать об этом»[484].

Однако «вождь народов» сомневался, что обвиняемые публично признают свои ошибки на открытом процессе, и передумал передавать это дело в суд. Ведь могло получиться так, что обвиняемые на суде стали бы до конца защищать себя, не признавая выдвинутых против них обвинений. На волне организованных международных протестов за границей в поддержку арестованных это было опасно. Могла вскрыться фальсификация следствия по «Промпартии» и «Союзного бюро ЦК меньшевиков», на которых выступали Юровский и Кондратьев.

Спустя некоторое время он дал новую директиву: «Подождите с делом передачи в суд кондратьевского «дела». Это не совсем безопасно. В половине октября решим этот вопрос совместно. У меня есть некоторые соображения против»[485].

В результате было принято решение передать дело на рассмотрение во внесудебный орган – в Коллегию ОГПУ. Обвинительное заключение по делу Центрального комитета контрреволюционной вредительской организации «Трудовая крестьянская партия» было составлено секретно-политическим отделом ОГПУ 20 сентября 1931 г. Из него следовало, что «ТКП» возникла у 1920–1922 гг., создавшись из остатков разгромленной в период Октябрьской революции и Гражданской войны партии социалистов-революционеров (ПСР). Наиболее активную роль в этом играл видный эсер, бывший член Учредительного собрания, участник Архангельского белогвардейского правительства С. С. Маслов. На территории Советского Союза оформление контрреволюционной организации «ТКП» относится к 1926–1927 гг. Возглавлял «ТКП» Кондратьев.

Таким образом, ОГПУ масловскую заграничную организацию «КР-«ТКП»» напрямую связали с кондратьевской «ТКП».

На следующий день, 21 сентября, В. Р. Менжинский утвердил обвинительное заключение. Лица, проходящие по делу, были признаны виновными в том, что входили в состав нелегальной «ТКП», которая ставила своей целью свержение советской власти и создание буржуазно-демократической республики. Им вменялось в вину проведение вредительства в различных отраслях сельского хозяйства и др.

16 января 1932 г. Политбюро ЦК ВКП(б) принимает решение о подготовке вопроса об окончании дела по «Трудовой крестьянской партии» и доложить его на следующем заседании Политбюро[486].

На следующем заседании 23 января 1932 г. Политбюро принимает решение разрешить ОГПУ судить группу Кондратьева, доложив Политбюро о результатах[487].

26 января 1932 г Коллегия ОГПУ вынесла постановление заключить в концлагерь:

сроком на 8 лет – профессора Тимирязевской сельскохозяйственной академии, директора Конъюнктурного института Н. Д. Кондратьева; профессора Тимирязевской академии, члена президиума Земплана Наркомзема РСФСР Н. П. Макарова; профессора Московского планово-экономического института, начальника валютного управления, члена Коллегии Наркомфина СССР Л. Н. Юровского;

сроком на 5 лет – профессора Тимирязевской академии, члена коллегии Института крупного хозяйства и консультанта правления Зернотреста А. В. Чаянова; профессора Тимирязевской академии, редактора журнала «Вестник сельского хозяйства» А. Г. Дояренко; профессора Тимирязевской академии и МГУ А. А. Рыбникова;

сроком на 3 года с заменой этого наказания высылкой на тот же срок – профессора Тимирязевской академии, научного сотрудника Госплана СССР Л. Н. Литошенко; профессора Тимирязевской академии, заведующего опытным отделом Наркомзема РСФСР С. К. Чаянова; профессора МГУ и Института промышленности и труда Л. Б. Кафенгауза;

сроком на 3 года с заменой этого наказания ограничением в месте жительства на тот же срок – старшего экономиста Наркомзема РСФСР А. В. Тейтеля; доцента Московского планового института и консультанта Наркомфина СССР И. Н. Леонтьева;

сроком на 3 года с последующим освобождением от наказания – профессора Тимирязевской академии и редактора журнала «Агропром» А. О. Фабриканта.

28 января 1932 г.