Гимлеон. Интоксикация - Реа Мар

К моим ногам со стуком летят кроссовки.

— Переобувайся.

Я все ещё торможу. Не могу прийти в себя. Ханна с твёрдым, почти злым выражением лица хватает меня за плечи и трясёт:

— Астрид. Я сказала: переобувайся.

Такой серьёзной, решительной и до смерти испуганной я не видела её никогда. Подчиняюсь машинально. Натягиваю обувь, утыкаюсь взглядом в пол.

— А теперь мы выходим. Тихо. Спокойно. Не привлекаем внимания. Держись за меня.

Ханна крепко сжимает мою руку, словно боится потерять меня в этом кошмаре. Проходим холл. Бросаю взгляд на грязный пол.

Я ошибалась… Боже, как же я ошибалась… Торт, жалкий обломок мечты, валяется на полу. На нём чудом сохранившаяся надпись «Привет, папочка! Через восемь месяцев я буду на твоих сильных руках». Ханна оборачивается, замечая мою заминку. Её взгляд приковывается к полу, к разрушенной надежде. Всхлипывает, прикрывая рот ладонью. С её губ срывается надрывное, полное боли имя:

— Ричард… — Слёзы капают из её глаз.

Она позволяет себе эту слабость лишь на мгновение. Не больше двадцати ударов моего сердца. Затем судорожно вдыхает. В глазах Ханны снова жестокая решимость. Она с яростью топчет остатки торта. И надпись тоже…

— Жди тут! — кидает мне на ходу.

Срывается с места и забегает обратно вглубь дома. Через три секунды появляется. В руке какая-то бесформенная тряпка. Вычищает подошву своих кроссовок, снова уверенно сжимает мою руку и тянет к выходу из апартаментов.

В голове у меня вакуум. Оглушающая пустота, парализующая разум, ступор. Я совершенно теряюсь в пространстве. Не понимаю, ни куда мы идём, ни зачем. Вот мелькает учебный центр с зеркальным фасадом, на крыше которого уютный кафетерий. Точно — торт! Мы, наверное, идём забирать торт. Сегодня же этот чёртов день официального знакомства…

Но нет, мы уже доходим до ГИЦа.

А-а-а! Наверное, Ханна пришла за отцом — напомнить ему, что сегодня для неё важный день.

Но и здесь мимо.

Ханна ведёт меня какими-то переулками, и мы оказываемся в сверкающем лифте. Затем на мосту — чтобы перейти на другое здание. Ноги сами послушно плетутся за ней, как у сломанной куклы. Хочется спросить, но я не могу открыть рот — мешает какой-то панический страх. На подкорке сознания тревожным набатом стучит: Нам нужно бежать! Бежать! Бежать! Откуда это? Разве мы не должны готовиться к приходу майора Хорнера? Чтобы Ханна надела своё лучшее платье, в конце концов? Может, она сама забыла, что сегодня тот самый день? Точно, нужно ей напомнить…

— Молчи, — вдруг кидает мне Ханна и разворачивается к кабинке охраны.

Мужчина за стеклом хмурит брови, разглядывая нас с подозрением.

— Ханна! Что стряслось? Твоя смена закончилась два часа назад, — недоверчиво проговаривает он.

— Привет, Курт, ещё раз! Знаю, это прозвучит безумно, но у меня сегодня совершенно вылетело из головы отключить ночной режим капельного полива! Представляешь? А у нас же там клубника… новая партия, которую Совет так ждёт! Ночной полив для неё критичен, если не выключить, то к утру потеряем весь урожай! Ты же знаешь, каких трудов стоит добиться стабильности с этим сортом…

Смотрю на её спину, на резкие дерганые движения. Что с ней? Зачем она притащила меня на вертикальную ферму?

— …Я понимаю, что сейчас уже нерабочее время, — сокрушённо вздыхает Ханна и проводит рукой по лбу, — и я не имею права тебя об этом просить, но, Курт, я просто обязана это исправить, иначе потом влетит всем работникам, и тебе в том числе. Нам всем придется отвечать перед этим чертовым Советом города за убытки. Ты же помнишь тот скандал, что был в том году с томатами?

— Да… Совет списал с нас немалые баллы тогда. А мне как раз оставалось чуть-чуть накопить на отдельное жилье нам со Стейси.

— Вот-вот, — поддакивает Ханна и вдруг поворачивается ко мне, стараясь казаться беззаботной. — А это моя племянница. Она пойдёт со мной, заодно быстро поможет проверить.

— Ханна, ты же знаешь — посторонним вход на ферму запрещен, — обеспокоенно говорит Курт, поглядывая на меня. — Правила есть правила.

— Помнишь, я говорила, что система полива теперь сложнее, чем раньше? Там теперь надо зайти в каждый сектор, проверить датчики, убедиться, что все откалибровано верно. А у Астрид глаз наметан на всякие технические штучки, она сразу заметит, если что-то не так.

— Ханна… если нагрянет проверка…

— Курт, я понимаю, что ты волнуешься, — Ханна чуть приближается к стойке. — Я тоже не в восторге от этой ситуации. Одной мне эту проверку не закончить быстро и качественно. Без её помощи я просто буду бегать кругами и упущу что-то важное. А это риск потерять весь урожай и оставить всех нас без баллов. Это в общих интересах, Курт, чтобы система точно работала. Мы быстро и тихо все проверим. Никто даже не узнает, что мы тут были.

— Ладно, Ханна, — вздыхает он, понизив голос, оглядываясь по сторонам. — Но только потому, что я знаю, как Совет любит драть баллы из-за таких провалов.

Он выныривает из тесной будки охранника, извлекает из кармана электронную ключ-карту и подносит её к считывающему устройству на турникете.

— Моя смена заканчивается через полчаса. Если кто-то явится с проверкой, я вас знать не знаю.

Турникет издаёт короткий писк, и Курт отступает в сторону, пропуская нас.

— Спасибо, Курт! Ты душка! Мы мигом! И, Курт, не забудь, пожалуйста, почистить записи с камер видеонаблюдения!

Рука Ханны, холодная и влажная, сжимает мою, но я чувствую лишь отдаленное прикосновение. Все происходящее кажется далеким, чужим…

Ханна тащит меня по узкому коридору мимо гудящих вентиляционных шахт и сверкающих стальных дверей. Наконец мы вваливаемся в небольшую комнату, заставленную рядами серых шкафчиков.

— Получилось, — с облегчением выдыхает Ханна, захлопывая дверь и прислоняясь к ней спиной. — Нужно надеть рабочую униформу! — толкает меня к одному из шкафчиков, распахивает дверцу и роется на нижней полке.

Я, словно загипнотизированная, смотрю на фотографию, приклеенную к дверце. Счастливая семья из трех человек запечатлена в момент беззаботного смеха. Ханна щекочет меня — восьмилетнюю, с щербатой улыбкой из-за выпавших передних молочных зубов. И папа…

Папа.

Стол, отец, кровь.

Медленно. Очень медленно выбираюсь из оцепенения.

Стол, отец, кровь…

И тут обрушивается осознание: папу убили. Живот сводит мучительной судорогой. Стискиваю зубы до боли в челюстях, пытаясь сдержать подступившую рвоту. Падаю на колени посреди этой убогой раздевалки,