Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

где я говорю о том, что тексты его надо уничтожить, потому что они принижают его образ491.

Вот это стихотворение:

Внимательно коль приглядеться сегодня

Увидишь, что Пушкин, который певец

Пожалуй, скорее, что бог плодородья

И стад охранитель, и народам отец

Во всех деревнях, уголках бы ничтожных

Я бюсты везде бы поставил его

А вот бы стихи я его уничтожил

Ведь образ они принижают его492.

Многие тексты Пригова разрабатывают «образ Пушкина» как советского поп-божества. Это и уморительные «Звезда пленительной русской поэзии», и «Жизнь замечательных людей (из цикла «Жизнь замечательных зверей»)» (1974), и «Игра в чины» (1979), и «Книга о счастье в стихах и диалогах» (1985).

Но как быть с текстами другого рода? Например, с «Евгением Онегиным» 1978-го, в котором Пригов превращает первую строфу пушкинского романа в стихах в авангардистский текст, не добавляя ни единого слова.

Мой дядя самых честных правил

Мой дядя самых честных занемог

Мой дядя самых шутку занемог

Мой дядя в шутку занемог

Мой не в шутку занемог

Когда не в шутку занемог

Когда не в шутку заставил

Когда не себя заставил

Когда уважать себя заставил

Он уважать себя заставил

Он уважать себя не мог

Он уважать не мог

Он выдумать не мог

И лучше выдумать не мог

И лучше выдумать не наука

И лучше выдумать другим наука

И лучше пример другим наука

Его пример другим наука

Его пример другим скука

Его пример какая скука

Его мой какая скука

Но Боже мой какая скука

Но Боже мой какая и ночь

Но Боже мой и день и ночь

Но Боже сидеть и день и ночь

Но больным сидеть и день и ночь

С больным сидеть и день и ночь

С больным сидеть и день прочь

С больным сидеть шагу прочь

С больным ни шагу прочь

С отходя ни шагу прочь

Не отходя ни шагу прочь

Не отходя ни шагу коварство

Не отходя низкое коварство

Какое низкое коварство

Какое низкое забавлять

Какое живого забавлять

Полуживого забавлять

Полуживого поправлять

Полу подушки поправлять

Ему подушки поправлять

Ему подушки лекарства

Ему подносить лекарства

Печально подносить лекарства

Печально подносить про себя

Печально думать про себя

Вздыхать и думать про себя

Вздыхать и думать возьмет тебя

Вздыхать и черт возьмет тебя

Когда же черт возьмет тебя

Когда же черт возьмет тебя

Когда же черт возьмет тебя

Когда же черт возьмет тебя

Когда же черт возьмет тебя

Когда же черт возьмет тебя

Когда же черт возьмет тебя

Когда же черт возьмет тебя

Когда же черт возьмет тебя

Когда же черт возьмет тебя

Когда же черт возьмет тебя

Когда же черт возьмет

Когда же черт

Когда же

Когда

Ког

Ко

К

Л

М

н

о п р с т493

Или «Восьмая азбука (про дядю)»: «А мой дядя самых честных правил / Ба, твой дядя самых честных правил / Вот, у него дядя самых честных правил / Где дядя самых честных правил?» и так далее до конца алфавита. В спектакле «Я. Другой. Такой. Страны» (2017), поставленном Дмитрием Егоровым с труппой Красноярского драмтеатра им. Пушкина, эту азбуку разыгрывают сразу несколько «Пушкиных», каждый из которых настаивает на том, что это он, и только он – «дядя самых честных правил».

Не менее авангарден и «Пушкинский безумный всадник» (1970‑е), в котором Пригов полностью переписывает «Медного всадника», меняя все эпитеты на «безумный». Из этого раннего проекта вырастает его «Евгений Онегин Пушкина» (1992), который сам автор называл: «один из самых моих амбициозных проектов». Суть проекта состояла в переписывании всего текста «Евгения Онегина» с заменой всех эпитетов либо на «безумный», либо на «неземной».

Как сам Пригов указывает в Предуведомлении, замысел «Евгения Онегина Пушкина» восходит к 1970‑м, когда такой акт переписывания понимался бы как перенос Пушкина из поля официальной культуры в пространство самиздата. Осуществленный, однако, в начале 1990‑х, проект приобрел совершенно иной смысл. С одной стороны, Пригов подчеркивает монашеское служение священному тексту, который, как знает автор, после его переписывания вряд ли будет кем‑то прочитан целиком:

Наружу сразу же выходит аналогия с терпеливым и безымянным восторгом монастырских переписчиков. В наше время это работает, работает. Буквально несколько лет назад не работало, а сейчас – работает. Неожиданно обнаруживаются как бы смирение и благоговение, как качества маркированного и отмечаемого с благосклонностью литературного поведения494.

С другой стороны, замена пушкинских эпитетов на «безумный» и «неземной» порождает эффект, который сам Пригов определяет как лермонтизацию:

…он, текст то есть, как я люблю это теперь называть, он лермонтизирован. То есть он как бы прочитан глазами последующей (естественно, последующей после Пушкина) превалирующей романтической традиции (в смысле, Чайковского)495.

Благодаря «лермонтизации» Пригов разворачивает потенциал, скрытый в пушкинском оригинале и уже раскрытый всей последующей романтической традицией. Совмещая оригинал и то, как он запечатлен культурой, автор «Евгения Онегина Пушкина» добивается яркого комического эффекта:

Безумный дядя честных правил

Когда безумно занемог

Безумствовать себя заставил

Безумней выдумать не мог

Его безумная наука

Безумная какая скука

Сидеть безумно день и ночь

Не отходя безумно прочь

Безумно низкое коварство

Полубезумных забавлять

Его безумно поправлять

Безумно подносить лекарство

Безумно думать про себя

Безумие возьмет тебя496

Пригов воссоздает или, вернее, симулирует безличный процесс апроприации пушкинского текста романтической традицией, которая, собственно, и определит дальнейшее функционирование «Евгения Онегина» в русской (да и мировой) культуре. Присвоенный традицией текст не только утрачивает авторство, но и становится абсурдным («безумным»), одновременно воплощая возвышенное («неземное»). Усвоение оригинального пушкинского текста культурой и его канонизация в качестве поэтического образца, таким образом, достигаются путем стирания субъектности и разрушения смысла. Масштабность проекта переписывания «Евгения Онегина» Приговым соответствует работе истории – или, вернее, предлагает ее действующую модель.

Собственно говоря, перед нами наиболее чистый – на русской почве – пример того, что Ги Дебор и другие участники «Ситуационистского интернационала» (1957–1973) называли détournement – слово, одновременно обозначающее отклонение и повторение. Основанный на таком воспроизводстве культурных стереотипов, при котором они превращаются в саморазрушительную самопародию, détournement, по Ги Дебору, представляет собой противоположность цитирования. Détournement, считал он, формирует

язык, пригодный для критики тотальности, для критики истории. Это не «нулевая степень письма» – а ее противоположность. Не отрицание стиля, а стиль отрицания <…> Определяющей чертой détournement является наличие дистанции по отношению ко всему, что превратилось в официальную истину <…> Détournement… есть подвижный язык антиидеологии497.

Путем détournement Пригов деконструирует не только (и не столько) Пушкина, сколько работу традиции, и в особенности романтической традиции, – которая, напомним, у Синявского вступала в симбиотические отношения с трикстерским тропом, образуя новую модель авторства. Пригов же, с одной стороны, подчеркивает