Советский трикстер. Культурное наследие цинизма - Марк Наумович Липовецкий

напечатанной уже и в СССР (в журнале «Трезвость и культура» и альманахе «Весть»). Герой этой поэмы, носящий то же имя, что и автор, кажется, лучше всего соответствует описанию постмодернистского юродивого. Многие критики, и автор этих строк среди них, с готовностью опознали юродивого в вечно пьяном герое Ерофеева, совершающем эпическое паломничество из Москвы до станции Петушки, описанной как Эдемский сад, которое заканчивается его трагической гибелью в окрестностях Московского Кремля.

Веничка как постмодерный юродивый

Вся поэма густо прошита евангельскими и ветхозаветными мотивами, воспроизводимыми не просто эксцентрично, а с явным комическим и даже карнавальным сдвигом. Так, например, не Веничка-Иисус воскрешает Лазаря, а, напротив, самого Веничку воскрешает блудница (Мария Магдалина) – «плохая баба»: «двенадцать недель тому назад: я был во гробе, я уж четыре года лежал во гробе, так что уже и смердеть перестал. А ей говорят: „Вот – он во гробе. И воскреси, если сможешь“…» (74510) А упоминание о звезде Вифлеема возникает только непосредственно перед финальным убийством, которое может быть ассоциировано с распятием. Как писали Ирина Паперно и Борис Гаспаров:

Каждое событие существует одновременно в двух планах. Похмелье интерпретируется как казнь, смерть, распятие. Опохмеление – воскресение. После воскресения начинается жизнь – постепенное опьянение, приводящее в конце концов к новой казни. <…> Однако такая трактовка бытовых событий, в свою очередь, оказывает обратное воздействие на евангельские мотивы в повести. Последние нередко обретают оттенок пародии, шутки, каламбура: высокое и трагическое неразрывно сплетается с комическим и непристойным511.

Парадоксальную логику юродства, выражающего высокое через низкое, нетрудно усмотреть в том, как Ерофеев демонстративно и вызывающе замещает водкой трансценденцию. Острее всех эту мысль выразил Виктор Пелевин в эссе «Икстлан – Петушки», посвященном сопоставлению поэмы Ерофеева и «Путешествия в Икстлан» Карлоса Кастанеды:

Для мексиканских магов и их учеников это галлюциногенный кактус пейот, грибы псилоцибы и сложные микстуры, приготовляемые из дурмана. Для Венички Ерофеева и многих тысяч адептов его учения это водка «кубанская», розовое крепкое и сложные коктейли, приготовляемые из лака для ногтей и средства от потливости ног. Кстати, в полном соответствии с практикой колдунов, каждая из этих смесей служит для изучения особого аспекта реальности. Мексиканские маги имеют дело с разнообразными духами, а Веничке Ерофееву являются какой-то подозрительный господь, весь в синих молниях, смешливые ангелы и застенчивый железнодорожный сатана. Видимо, дело здесь в том, что речь идет не столько о разных духовных сущностях, сколько о различных традициях восприятия сверхъестественного в разных культурах512.

Именно из подстановки «водка – трансценденция» возникают множественные религиозные коннотации, окружающие процесс пития в поэме:

И, весь в синих молниях, Господь мне ответил:

– А для чего нужны стигматы святой Терезе? Они ведь ей тоже не нужны. Но они ей желанны.

– Вот-вот! – отвечал я в восторге. – Вот и мне, и мне тоже – желанно мне это, но ничуть не нужно! «Ну, раз желанно, Веничка, так и пей…» – подумал я… (25–26)

«Что мне выпить во Имя Твое?» – вопрошает Веничка, и рядом с этим вопросом логично смотрятся феерические рецепты его невероятных коктейлей. Часть этих напитков имеет названия, явно отсылающие к Библии: «Ханаанский бальзам», «Иорданские струи», «Звезда Вифлеема». Характерно и то, что их приготовление представлено пародийно-ритуализированным процессом: крайне важно, например, что «Слезу комсомолки» должно помешивать веткой жимолости.

Иные, правда, утверждают, что в случае необходимости можно жимолость заменить повиликой. Это неверно и преступно. Режьте меня вдоль и поперек – но вы меня не заставите помешивать повиликой «Слезу комсомолки», я буду помешивать ее жимолостью (57)513.

Конечно, Веничка представляет собой апофеоз иронического мессианства, которое в данном случае вырастает на почве, отличной от плутовского мифа. Именно юродство понимается Ерофеевым как форма мессианства – монолог Венички насыщен оксюморонными микропроповедями, написанными ритмической прозой. Ему кажется, что он повторяет путь Христа – как, собственно, и положено юродивому.

Весь сотрясаясь, я сказал себе: «Талифа куми!» То есть встань и приготовься к кончине. Это уже не «талифа куми», то есть «встань и приготовься к кончине», – это «лама савахфани», то есть «для чего, Господь, ты меня оставил?»

«Для чего же, все-таки, Господь, Ты меня оставил?»

Господь молчал (121).

Однако, если рассматривать Веничку как юродивого, особенно заметным становится иронический характер его мессианства, причем его ирония носит постмодернистский характер. Горичева видит существо постмодернистского гротеска в философской апофатике: «От „отсутствия Бога“ к инкарнированному ничто»514. Юродская «служба кабаку» (если использовать выражение Ольги Седаковой515) у Ерофеева в полной мере апофатична.

Ироническая неадекватность и даже симулятивность замещения Бога водкой, несомненно, подчеркнута у Ерофеева и контрастом между названиями коктейлей, ритуалами их приготовления, их невероятными ингредиентами и комизмом сравнения очередной дозы кориандровой со стигматами святой Терезы и прочими веселыми кощунствами. Водка, понятно, не тождественна Богу, но именно в силу нетождественности замещения воплощает его отсутствие.

Важно подчеркнуть, что «юродские» мотивы передают серьезность Веничкиных поисков трансцендентного, целенаправленность его движения к Богу. Но, конечно, трансцендентное и Бог в «Москве – Петушках» не являются готовыми данностями. Они создаются повествователем и протагонистом в процессе их поисков. На трансцендентное измерение указывает не столько водка, сколько разрывы в бытии и сознании, ею производимые. Именно трансцендентной семантике разрывов, в равной мере производимых (и ритмизируемых) письмом и пьянством, посвящен один из квазифилософских фрагментов – описание икоты как эпифании. В этом фрагменте пьяная икота – как цепочка непредсказуемых спазматических разрывов – уравнивается с Божьей Десницей, причем переход от икоты к Богу нарочито сглажен стилистически:

…она [икота] неисследима, а мы беспомощны. Мы начисто лишены всякой свободы воли, мы во власти произвола, которому нет имени и спасения от которого – тоже нет. Мы – дрожащие твари, а она – всесильна. Она, то есть Божья Десница, которая над всеми нами занесена и пред которой не хотят склонить головы одни кретины и проходимцы. Он непостижим уму, а следовательно, Он есть (54).

Здесь – как, впрочем, и в ряде других фрагментов, касающихся не-видения и особенно темноты и черноты, – угадывается интертекстуальная отсылка к трактату христианского мыслителя V–VI веков Псевдо-Дионисия Ареопагита «О мистическом богословии», имевшему широкое хождение в московском самиздате 1960–1970‑х (Горичева также упоминает этот трактат, говоря о философской апофатике). В этом трактате утверждается мысль, что «путем отказа от всякого знания мы соединяемся с неведомым…»516 – то есть с Богом. Псевдо-Дионисием изложены основы апофатического богословия, согласно которому Бога полнее всего представляет тьма, «пресущественный сумрак, скрываемый всяческим светом, связанным с сущим»517:

Моисей, когда видел место, где стоял Бог, был тогда отстранен как от видимого, то есть от всего чувственного, так и от умозрительного, то есть от всего словесного… и лишь тогда в сумрак вошел, то есть в окружающее Бога неразумение, где, смежив око всякого разумного восприятия, оказался в умственном неосязании и неведении, поскольку Бог – за пределами всякого разумного восприятия518.

Очевидна связь между пьянством Венички и предлагаемой в трактате логикой познания Бога путем «отъятия» (притом что Псевдо-Дионисий, как и много веков спустя Веничка, оперирует категориями пьянства и похмелья как метафизическими519). Пьянство позволяет Веничке достигать «умственного неосязания и неведения» и тем самым погружаться во тьму, понимаемую как явление Бога520. Не случайно рецепты фантасмагорических коктейлей, следующие непосредственно за апофатическим рассуждением об икоте, производят эффект сродни описанному Псевдо-Дионисием состоянию Моисея в «окружающем Бога неразумении»521:

Итак, «Сучий потрох» подан на стол. Пейте его с появлением первой звезды большими глотками. Уже после двух бокалов этого коктейля человек становится настолько одухотворенным, что можно