Библиотека Сталина. Вождь и его книги - Джеффри Робертс

или социализм?» и «Диалектический и исторический материализм». По мнению Сталина, социальная надстройка могла ограничивать экономические законы, но не могла их изменить, преодолеть или упразднить даже при социализме. При капитализме основным законом политической экономии было товарное производство ради прибыли; при социализме – производство ради общего блага. Всеобъемлющий закон политической экономии заключался в том, что развитие производственных сил безусловно определяло направление истории к социализму, поскольку это была единственная система, в которой производственные силы могли полностью раскрыть свой потенциал.

Сталин объяснял тот факт, что капитализм – система, в которой частнособственнические отношения ограничивают реализацию потенциала производственных сил, – все еще существует, тем, что строительство социализма противоречит интересам класса власть имущих. Именно этим обосновывалась необходимость политической деятельности и слома статус-кво. Слабость этого аргумента заключалась в том, что в нем подчеркивалась важность политической, а не экономической деятельности людей.

Логический тупик, в который загнал себя Сталин в попытках защитить свою позицию, особенно отчетливо прослеживается в главе «Вопрос о неизбежности войн между капиталистическими странами», которая была включена в книгу из-за вмешательства Евгения Варги в дискуссию вокруг учебника политэкономии. Варга (1879–1964) – венгерский экономист, который на протяжении многих лет возглавлял Институт мирового хозяйства и мировой политики АН СССР – влиятельный центр экономической мысли в Союзе[854]. Варга поставил под сомнение обоснованность тезиса Ленина о неизбежности войны между империалистическими странами, предполагая, что он перестал быть актуальным в условиях очевидного ущерба, который капиталистические страны понесли вследствие двух мировых войн, а также доминирования США среди стран-империалистов, которое исключало возможность крупной межимпериалистической войны[855].

В своем ответе Сталин не называет фамилию Варги, однако пишет о «некоторых товарищах», которые ошибаются, критикуя тезис Ленина, ведь «глубинные силы» все еще определяют ход событий, что неизбежно приведет к войне. Сталин пишет, что усилиями «борьбы за мир» можно предотвратить отдельные войны, однако неизбежность войны как таковой они не снимают. Более убедительную гипотезу выдвинул его преемник Никита Хрущев в 1956 году: война как таковая является характерной отличительной особенностью капитализма, но ее можно предотвращать непрекращающейся политической борьбой за мир. По словам Хрущева, благодаря силе социализма и антивоенных движений, война больше не была неизбежной, что прозвучало весьма обнадеживающее в эпоху ядерного паритета.

Еще одной жертвой сталинской критики стал экономист и специалист по статистике Л. Д. Ярошенко (1896–1995), считавший основной задачей экономистов в социалистическом обществе научное и технологическое развитие производительных сил общества с помощью рациональной организации экономики в целом[856]. В «Экономических проблемах» Сталин называет фамилию Ярошенко и пространно критикует его, настаивая на том, что политическая экономия в социализме касается производственных отношений и их взаимосвязи с производительными силами. Иными словами, социалистическая политэкономия по-прежнему оставалась наукой об основных законах экономического развития, а не методологией для планирования в условиях социализма.

За свои «грехи» против марксизма Ярошенко был исключен из партии и арестован, но сразу после смерти Сталина выпущен на свободу, реабилитирован и в дальнейшем восстановлен в партии. Учебник политэкономии был издан в 1954 году и отражал ортодоксальные сталинские взгляды, однако после смерти Сталина советские экономисты в массе своей занимались именно проблемой, описанной Ярошенко: улучшение планирования в целях развития продуктивности социалистической экономики и удовлетворения экономических нужд общества и государства. Взгляды Сталина на глубинные экономические процессы становились все менее и менее значимыми в советском научном сообществе и его последние работы быстро стали лишь историческим курьезом[857].

Прискорбный вклад Сталина в экономическую науку хорошо суммируется замечанием Ричарда Б. Дэя[858]:

Сталин оставил после себя целую плеяду исследователей, чье мышление ограничивалось дискурсом 1930-х годов. Капиталистические страны входили в один из самых продолжительных периодов экономического благополучия во всей истории; в рамках сталинских взглядов они должны были свалиться в хроническую депрессию… Качество жизни рабочего класса вскоре достигнет уровня просто непредставимого в 1930-х; сталинисты же предсказывали всеобщее обнищание и безработицу десятков миллионов человек. Капиталистические страны включали меры достижения всеобщего благосостояния в структуру современного общества, тогда как сталинистская доктрина утверждала, что контроль государства монополиями и их реакционными политическими агентами неизбежно приводит к однобокой милитаристской экономике[859].

Все приведенные выше примеры редакторской деятельности Сталина показывают, что он был в первую очередь большевиком и лишь затем интеллектуалом. В теории он отстаивал научность и интеллектуальную скрупулезность, на практике же его убеждения были политически мотивированной догмой. Сталин превозносил важность достоверности в исторических науках, но отбрасывал все принципы, когда это было целесообразно. Он считал марксистскую философию и рациональной, и эмпирически проверяемой, однако ее онтологические основы, по его мнению, не подлежали никакой критике. Сталин утверждал, что марксизм-ленинизм представляет собой творческий подход к пониманию мира, практическое руководство и инструмент прогрессивных изменений, но при этом его фундаментальная вера в неизбежность наступления социалистической утопии оставалась непоколебимой.

Неустанное стремление Сталина к социализму и коммунизму привело к его величайшим достижениям, но ценой не менее великих преступлений. И, возможно, последствия его действий для всего человечества были бы мягче, если бы Сталин был в первую очередь интеллектуалом и лишь во вторую – большевиком.

Заключение

Вождь, который любил книги

«Явидел не менее пяти-шести разных Сталиных», – вспоминал верный соратник Сталина Лазарь Каганович в своих беседах с советским писателем Феликсом Чуевым. Послевоенный Сталин отличался от довоенного, а после 1932 года (год самоубийства жены Нади) он стал совсем другим человеком. Однако далее в беседе Каганович отходит от своих слов и на вопрос Чуева о разных периодах Сталина отвечает: «Он был разный, но он был один… Это был железный, твердый, спокойный, я бы сказал. Внутренне выдержанный, мобилизованный всегда человек. Он никогда не выпустит слова изо рта, не обдумав его»[860].

Идея о том, что Сталин был человеком множества ролей – в России говорят «лицедей», – ключевая для его биографии[861]. Революционер, строитель государства, модернизатор, монстр, гений, убийца миллионов, вождь – это лишь некоторые его личины[862]. В завершение своей прекрасной биографической работы о молодости Сталина Рональд Суни старался провести четкое различие между юным идеалистом, которому посвящена большая часть страниц его книги, и одержимым властью политиком послереволюционных лет[863]. Однако же история Сталина как интеллектуала – это непрерывная история. Молодой Сталин и Сталин преклонного возраста – это, безусловно, один и тот же человек. Сталин читал и делал пометки в книгах в 1952 году почти так же, как и в 1922 году, – интенсивно, методично и с чувством. То же самое можно сказать и о Сталине-писателе. «В его первых статьях