Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер

Я узнала о своей беременности на третьем месяце. Цикл и прежде был неравномерный, то есть, то нет, и я не беспокоилась. Вдобавок забыла о нем с переездом, допросами, всеми этими соболезнованиями и прочим. Было много бумажной волокиты, Господи Боже. Клайв долго хохотал бы, если бы узнал, что самого страшного я натерпелась после того, как он ушел: чертовы бюрократы проволокли меня по каждой инстанции, а когда отпустили, перестав терзать и выдав страховочные деньги за Нормана, я уже была беременна.

Я узнала это в тот день, как узнала кое-что другое. Пришла в кофейню, где неплохо общалась с некоторыми соседками. Нужно было заводить новые знакомства, понимаешь. Там под потолком висел маленький цветной телевизор. Я ела булочку, шоколадный галстук, и запивала кофе, и была уже весна, март, когда в эфире дневных новостей показали кадры с накрытым телом, лежавшим на асфальте. По белой простыне было много красных следов; они только начали расплываться. В уголке экрана появилась фотокарточка преступника, который зимой под Рождество ограбил аэропорт «Люфтганзы» на шестьсот тысяч долларов вместе с подельниками и скрылся, убив при этом двоих охранников. И вот только сейчас его удалось найти и убить при задержании, во время перестрелки. Оттуда я и узнала его полное имя.

Клайв. Клайв Канн.

Я помню, что кофейная чашка вылетела у меня из рук, а дальше – тишина. Диктор все перечислял список его преступлений: согласно им, мой мужчина горел бы в аду целую вечность. В списке том не было двойного убийства на Рождество и изнасилования, но меня всю колотило. Тогда я сказала, что у меня, наверно, аллергия на орехи или мед в галстуке, и быстро ушла домой, но дома, заподозрив неладное, промучилась два дня, прежде чем купила тест и выяснила, что беременна.

Живот рос очень быстро. Я удивлялась почему: у меня было много беременных подруг, и никто из них не мучился, как я. Клайв нашел способ измываться надо мной, хотя был уже мертв, вот что я думала. После первого УЗИ доктор подозревал у меня двойню. Так и было. Делать аборт во второй раз я уже не могла – это было слишком заметно. Мои близкие, сестра, мама, соседки, – все видели, что я была беременна и скрыть этого уже не могла. К тому же родственницы сочли это чудом – мой муж умер, но оставил после себя ребенка, а как узнали, что будут близнецы, так я прямо стала любимицей всей семьи. Как они со мной носились, Констанс! Это было хорошее время. Я тогда впервые за многие годы почувствовала себя действительно счастливой. Я и была счастлива, до тех пор, пока детям не пришло время появиться на свет.

Я родила их двадцать седьмого августа, двух мальчиков – одного живого, другого – мертвого. Мне делали кесарево сечение и не сразу показали их. Я не верила до конца, что одного не стало, но потом мне отдали тело… и я… Я поняла, что Хэл – такой же, как его отец. Потому что еще в утробе он удушил своего брата пуповиной.

Я не помнила, как заботилась о Хэле в младенчестве. Я ненавидела его. Иногда смотрела на него и думала, что могла бы запросто утопить его в ванночке или удушить в люльке. Много ли надо младенцу? Иногда я клала на него свою подушку и ложилась сверху локтем, но не выдерживала, когда он начинал синеть и плакать. Я знала: не страшно, что он плачет. Страшно, когда он смолкнет. Я не могла покончить с ним, как бы ни хотела.

Время шло, моя боль притупилась. Я похоронила его брата рядом со своим мужем, Норманом, но этот ребенок не был его сыном, хотя на надгробии я попросила выбить фамилию Оуэн. Чем быстрее рос Хэл, тем очевиднее становилось, что его отец – не Норм. Я не могла бы даже сослаться на какое-то семейное сходство с его или нашими родственниками. С той и с другой стороны мы были белокожими, темноволосыми, темноглазыми. У нас в родне нет крупных мужчин. Крупных женщин – тоже. Вот не повезло! Хэл подрастал, и у моей родни появлялись вопросы, в кого это он такой высокий. Под солнцем он быстро загорал и в пять лет бегал по двору совершенно очаровательным, смуглым, с белой головой ангелочком. Я всегда его очень коротко стригла, чтобы это было не очень-то заметно; думала даже красить, но у него начиналась страшная сыпь по телу. Может, аллергия, а может, это было от нервов. Я уже не знаю. Но когда Хэлу исполнилось шесть, я перестала ездить с ним к семье, потому что они задавали вопросы, на которые у меня не было ответов.

Я боялась, что про меня скажут, будто я той ночью, на Рождество, когда убили Нормана и Джонни, была с любовником. Боялась, что будут говорить, как я нагуляла Хэла. Хэл приносил мне столько душевных терзаний, что тебе трудно это представить. Я не могла нормально спать, смотрела на соседей и думала, что они перемывают мне косточки. Я виделась только с Терезой, и то потому, что она была молчунья и лучшая моя подруга и не сплетничала обо мне, даже если что-то подозревала. Но это только полбеды.

Бедой был Хэл.

С детства я растила его в строгости. Любой его каприз строго наказывался. Он – будущий мужчина, он должен это понимать. Я была хорошей матерью и не понимаю, где оступилась настолько, что он вырос в это. С другой стороны, вряд ли здесь есть моя вина, учитывая, кем был его отец. А Хэл, похоже, родился его копией, и когда ему исполнилось пятнадцать и он стал достаточно рослым, я шарахалась от любой тени в своем доме. Мне чудилось, что я вижу не его, а Клайва.

Я говорила Хэлу, что он должен молиться за спасение своей души. Говорила, что он сотворил зло, еще когда был в утробе. Он убил родного брата. Это великий грех. И как ни проживи он жизнь, гореть ему в геенне огненной: такая судьба. Я как-то показала ему в музее в Нью-Йорке картину, где был изображен ад, там в языках пламени пылали заживо грешники. Хэлу было семь. Я показала ему на грешника и сказала: вот так и с тобой будет, понимаешь? Он после этого стал мочиться в постель,