Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер

теплом платье: дома в то время отапливались котлами, а Норман жалел добавлять мощности, потому что в таком случае мы бы разорились на оплате счетов. Так он говорил. Я была с ним не согласна, но он мой муж, и ты понимаешь, что это значит, Констанс. Ты хорошая девочка, я вижу это по твоим глазам. Ты из тех, кто слушает мужчину, когда он говорит. И это правильно.

Так вот. Это было Рождество. В моей кухоньке тоже работал маленький телевизор. Я упросила Нормана поставить его там, потому что мне было скучно готовить и убирать в тишине. Я смотрела кулинарную передачу, а парни – бейсбол, и они очень громко болели за свою команду, ругали игроков, если те продували, в общем, ты понимаешь, в доме стоял шум. И я не могу никак вспомнить, заперла ли входную дверь или оставила ее открытой. Но мне кажется, что оставила, потому что он вошел так незаметно, что никто ничего не услышал.

Сначала он прокрался в гостиную и ударил Норма по голове тяжелой керамической статуэткой с часами – это был генерал Шерман на коне. Она раскололась, оставив на голове Норма большую рану, и он тогда упал с дивана прямо на пол. Джонни вскочил, я только слышала: «Что за черт?» – но тот мужчина… ты не представляешь, Констанс, каким он был. Он был огромным. Он запросто вырубил их обоих, а когда я вошла в гостиную, держа в руках утку, чтобы узнать, что за грохот стоит, то увидела, что он двумя ударами так отходил Джонни, что свернул тому челюсть. А потом добил в голову, и Джонни не стало.

Он был одет в черное обычное пальто, в перчатки и шапку. От его ботинок и брюк на ковер нанесло снега. Он весь был им облеплен. Шапку он сбросил, оказалось, что у него очень светлые волосы, а глаза – глаза свирепые, воспаленные, налитые кровью. Тебе не передать моего страха, Констанс. Я думала, он бросится на меня и убьет.

Но этого не случилось. Вовсе нет.

– Стой на месте, – сказал он и поднял руку, выкинув вперед указательный палец и мизинец, словно показывал ребенку «козу». – Только рыпнись, и я сделаю с тобой то же самое.

Я оцепенела от страха, вжалась спиной в стену. А он на моих глазах поднял Норма так легко, точно тот был ребенок. Ну да, что Норман мог бы сделать против него, если он был вполовину мельче? Тогда он сжал руку на его шее, и та хрустнула, так громко и страшно, что я заплакала и выронила утку, прижав руки к лицу. В моей голове было только две мысли: бежать и боже мой, что происходит?

Когда он покончил с мужчинами, а сделал он это очень быстро, то перешагнул через их тела и подошел ко мне. Я была прехорошенькая, в темных кудрях, всегда хорошо одетая и покрупнее, чем ты, детка, – с формами и округлостями, и, конечно, он это тоже видел. Он взял меня за щеки и сжал пальцы так, что я подумала, моя челюсть вот-вот выйдет из пазов и хрустнет. Я не помню, как осмелела и взялась за его запястье, поглядела в глаза. Он был очень эффектный человек, но жуткий, совершенно жуткий. От него бежал мороз по коже. Смуглый, загорелый, кожа обветренная и слишком румяная на щеках – верно, долго шел по холоду. А глаза серо-голубые, что лунный камень, у меня был от Терезы такой кулон. И волосы – волосы почти белые.

Он взял меня тогда за горло, прижал к стене и поднял, чтоб я оказалась на уровне его лица. Он посмотрел прямо мне в глаза и сказал, что убьет меня, если я сделаю что-то не так. И что теперь, на эти несколько дней, пока не уляжется непогода и циклон, он будет здесь, со мной. И черта с два я что-нибудь выкину. Он может сломать мне шею за мгновение. Я чувствовала, насколько он силен, и не сопротивлялась – это было бесполезно. Только молчала и так же молча плакала.

Он опустил меня и толкнул на диван. Затем, не снимая пальто, расстегнул брюки и навалился сверху. Он сделал это со мной дважды там, возле тела моего мужа и его кузена, а потом заставил встать на колени прямо возле Норма и… Я никогда не делала этого даже с мужем, Констанс, но тогда был вопрос в том, насколько сильно я хотела жить. А я хотела. После этого он, застегнувшись, взялся меня грубо целовать. Он даже укусил меня за шею и сказал, чтобы я приготовила ужин и погрела какой-нибудь еды, в конце концов, Рождество ведь. Еще он сказал, что позаботится о трупах. Так и было: он свалил их в подвал и запер дверь. Затем разделся, оставшись в брюках, нательной майке и клетчатой рубашке. Я до сих пор помню запах его пота и тела. Помню, каким огромным он смотрелся на нашей небольшой кухне, и не могла поверить в случившееся. Норма больше не было, а этот ублюдок ел мое картофельное пюре, сидя на его месте.

Он велел, чтобы я ела то же самое рядом с ним. Может быть, боялся, что я отравлю его. У меня была такая мысль, но я была слишком шокирована, испугана и перенервничала – а потом он заставлял меня есть из своей тарелки. После ужина мы немного посмотрели телевизор в гостиной. На ковре остались следы крови, натекшей у Норма из головы. Я спросила у него, могу ли прибраться – потому что кровь, если засохнет, ничем не ототрешь. Он тогда сидел на диване, облапив меня за плечо, и заставил прижаться к себе. Когда я так сказала, поглядел искоса, хмыкнул и разрешил принести воду, щетку, порошок и с огромным удовольствием смотрел, как я ползаю у него под ногами, пытаясь спасти ковер от крови, оставшейся от моего мертвого мужа.

Наступила ночь, он велел отвести его в спальню. Он осмотрел каждый уголок дома, спросил, почему одна комната пустует. Я ответила, что мы с Норманом хотели ребеночка, и расплакалась. Он тогда снова хмыкнул, но ничего не сказал. Ночью, в нашей постели, он сделал со мной это еще дважды.

Я хотела сбежать. Когда он, выжатый досуха, устало уснул, подмяв меня под свою тяжеленную руку, я кое-как выскользнула и покралась к двери, но он тут же открыл глаза и спросил, какого черта я делаю. Клайв – вот