Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер

ну да потом перестал – строгость, воспитание делают свое, но я не была жестока, только била линейкой по пальцам. Тринадцать раз, если обмочится. Ну он и перестал. Каждый месяц мы с ним ходили на кладбище, чтобы прибрать могилы и положить туда свежие цветы. Хэл всегда был понурым и подавленным там, и я думала, это оттого, что он сожалеет о содеянном, но оказалось, он ненавидел Ло… Однажды, когда ему было лет семь или восемь, он сказал мне, что ему не жаль Ловэла, потому что он был младенцем и вообще не знал, что творит. И что он не может раскаиваться в том, в чем не чувствует своей вины. Так, мол, сказал ему святой отец в церкви, куда я его водила. Тогда впервые я здорово избила его ремнем, когда мы вернулись домой. У него вспухли бровь и губа, и на заднице он не мог сидеть еще с неделю, но, видит бог, это было ему нужно. Если бы я била его почаще, он мог бы вырасти нормальным человеком.

Этого не случилось. Хэл был с детства хитрым змеем. Что не по нему – никогда не скажет. Затаится и стерпит. В школе он хватал одни «С»: не хватало мозгов учиться получше, и единственное, что его спасало, – спорт. Он хорошо играл в футбол, и его тянули из класса в класс и даже предложили спортивную стипендию, и он бы вырос в человека, если бы он не был так непроходимо глуп и не сделал то, что сделал. Я отдала его годом позже остальных, потому что видела – он не потянет программу, он не сможет нормально учиться среди других детей. Друзей у него не было. Да и какие ему нужны были друзья среди этого отребья? Чему они могли научить моего бедного мальчика, при такой-то ужасной наследственности? Разумеется, я запрещала ему задерживаться после школы и общаться с этими детьми. Мы жили спокойно. Вдвоем. Мы никого не впускали к себе в дом, и я не хотела показывать Хэла своей семье – пару раз я совершила эту ошибку, и на меня стали коситься из-за него. А потом ему исполнилось восемнадцать, и все полетело к черту.

Я всегда знала, что он пойдет по стопам своего отца, потому что он был вылитый Клайв. Ты не поверишь. Одно лицо. Разве что Хэл вышел посмазливее. Девчонки, уверена, вешались бы на него пачками, еще когда он был подростком, – если бы я этого не пресекла. Он твердо знал, что так поступают только шлюхи, мерзкие шлюхи, и что каждая женщина должна быть леди. И что единственное, что заслуживают шлюхи, которые сами предлагают себя мужчине, – это осуждение. Но он влюбился как раз в такую шлюху, и там, сколько бы я ни говорила, кто она, сколько бы ни пыталась открыть ему глаза – ничего не получалось. В семнадцать он абсолютно отбился от рук и стал бегать за ней, как собачонка. Мне было противно смотреть на него. Я сказала, что эта проститутка просто вытрет об него ноги и бросит, а он сделает что-то с ней или с собой – при такой-то отвратительной генетике. Он мне не поверил.

Когда Хэл учился в выпускном классе, а тогда ему было восемнадцать годков уже, он сильно вырос и окреп, возмужал. Не знаю, что она сделала с ним за этот год, но он стал рьяно заниматься спортом, чтобы поступить в тот же колледж, что и она. Он страстно желал быть рядом с ней. Я уже не возражала, хотя и не одобряла. Это был тот единственный год, когда мой сын отвернулся от меня и жестоко за это поплатился. Наступил Хэллоуин. Хэл был сам не свой. В округе молодежь устраивала одну вечеринку за другой. Я легла спать, уверенная, что все в порядке, ведь Хэл был дома, но он тихо ушел – и вернулся под утро на моем седане и привез в багажнике труп девушки, одетой в совершенно безобразное вульгарное платье. Оно было черно-красным, и я не понимала сперва, это кровь была на ней или просто отлетевшая бусина или блестка с ткани. Но она была вся в крови, и когда Хэл закатил машину в гараж и поднял девчонку на руки, я увидела, что его рубашка тоже была забрызгана кровью.

Он устроил мне целое представление. Плакал, не желал ее отпускать, затем говорил, как он ее ненавидит. Он ненавидел ее уже давно, оказывается, и все это копил в себе, никак не решаясь сделать с ней то, что в итоге сделал. Он сказал, что она это заслужила, потому что была чертовой проституткой, и потому что я была во всем права. Мне стало жаль Хэла. Каким бы монстром он ни был, но он мой сын, и его слезы не стоили ни кровинки этой мерзкой потаскухи, которая разбила ему сердце. Я сказала: я тебя предупреждала, что все так и будет. Сказала, что теперь ничего не попишешь и не вернешь. Сказала, что он действительно похож на отца. Я рассказала, что его отец сделал со мной кое-что страшное. Хэл тяжело это пережил, но наконец-то стал прежним, опомнился, одумался – и вместе мы хорошенько спрятали тело.

Все стало тихо и спокойно на год. Хэл затаился, в то время как мне казалось, что пришел в себя. Он поступил в колледж и даже поехал туда учиться, но в кампусе пропали две молодые женщины – и Хэл к весне вернулся домой, забрав оттуда документы. Потом я заметила, что в округе тоже стали пропадать люди. Девушки, женщины. Хэл молчал. Я прекрасно знала, что он к этому причастен, просто чувствовала – и однажды он снова привез к нам домой тело. Это было днем, он тогда работал в одной курьерской службе и сказал, что увидел на обочине девушку, предложившую себя. Он не стерпел и убил ее.

Хотя она тоже была шлюхой, как, полагаю, и все остальные, но это не оправдывает того факта, что Хэл стал зверем, еще худшим, чем его отец. Шло время. Он был со мной ласков, и добр, и послушен, но единственное, в чем я не могла его упрекнуть, – его жажда насилия. Он укрепил дома двери и окна, поставил хорошую дверь с шумоизоляцией в подвал и начал привозить домой живых девушек. Иногда они даже обедали или ужинали с нами, а потом Хэл уводил их в подвал – и оттуда больше не возвращались. Однажды я