Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер

перевез Джо к ним домой. Конни была уже взрослой, она хорошо понимала, чем они занимаются и чего хотят друг от друга. Ее собственная жизнь отступила на задний план и поблекла, когда мама ушла. Целый мир поблек и так не обрел краски, чего уж там.

Лежа у себя в кровати на спине и глядя в потолок с мерцающими на нем тенями и переливами лунного света, Конни в последнем выпускном классе слушала женские вздохи, гулко раздающиеся из-за стены. Джо делала это специально. Она всегда вела себя так, словно Конни была только тенью в собственном доме. Она игнорировала ее каждый день, а если этого не делала, выплескивала свою обиду. Мстила ли ей за мать, с которой у Гарри недоставало смелости развестись, пока та была жива? Конни узнала от Джо, что они встречались пять лет до того, как умерла Мелисса, и для Гарри смерть первой жены была освобождением. В такие ночи, как эта, Конни хотела уйти из дома, но не могла порвать с отцом. Она знала, что отец просит Джо быть потише, но понимала, что не так-то это просто, если чертова девка держит его за яйца, верно? Он слушался ее. Молодой, красивой, а потом и беременной Джо прощалось все, и Конни не нужно было объяснять почему.

Просто она была будущим отца, а Конни – прошлым, с которым его больше ничего не связывало. И прошлое это только мешало.

Казалось, в руках Констанс оборвались все ниточки, ведущие к собственной ясной, счастливой, старой жизни. И вдруг она нащупала еще одну: ту, что вела к Гвенет Оуэн, к пускай сводной, но все же сестре ее бабушки по матери. У Конни не осталось ни одного близкого человека. Семья от нее отказалась. Родные лежали в могилах. Друзей не было, они легко разменивались Конни, и в целом свете она не могла никому доверять. Теперь Конни шла по пансиону следом за женщиной в розовой форме – на бейджике, висевшем на груди, было написано «Марджери» – и, глядя ей в спину, думала о том, что она приехала сюда не только ради Хэла, но и ради себя. Она должна увидеть Гвенет и помочь мужчине, которого не просто полюбила. Он прошел сквозь нее, обогрел и дал то, что другие давно украли, и заставил Конни снова быть собой одним только своим присутствием. Конни не позволила бы никому отнять его теперь, когда снова поняла, что такое быть живой и полюбить кого-то безотчетно сильно, удивительно быстро и до необъяснимого крепко. А если он скажет, что ее чувство ему не откликается, что ж.

Конни знала, что это будет ложью. Но больше она никому не позволяла себе лгать.

Даже Хэлу.

– Сюда, пожалуйста, – кратко сказала Марджери и толкнула перед собой высокие двойные двери.

До того они шли по длинному коридору, минуя одну дверь за другой. Возле некоторых стояли инвалидные кресла и медицинские каталки, на которых в больницах по пациентам развозят лекарственные препараты – здесь были такие же. Иногда Конни слышала чей-то сухой заливистый кашель, или бормотание за дверью, или тихие голоса в угасающем лабиринте коридоров, ведущих вглубь пансиона. Чем дальше шла Констанс, тем лучше понимала, что это было за место. Серединка на половинку между домом и похоронным бюро, где она попрощалась с мамой навсегда. Пыльная, брошенная всеми, неустроенная и неуютная станция, где старики в мнимом порядке и под наблюдением безразличного к их радостям и горестям персонала медленно угасали вдали от близких, и тем было проще вычеркнуть их из своих жизней не резко, а постепенно. Совсем как Гарри Мун, ее отец, вычеркнул из своей Конни.

Ведь для этого не обязательно отправить человека в приют или в закрытую лечебницу. Даже соседней комнаты будет достаточно.

Когда по спине Конни от этой мысли пробежал холодок, Марджери привела ее в большой общий зал, залитый неожиданно приятным, теплым солнечным светом. Здесь отдыхали некоторые старики. Единой формы у них не было, и это заставило Конни с облегчением выдохнуть. Одетые каждый в свое, они занимались кто чем – чтением книг и газет, просмотром телевизора, игрой в шахматы, – почти не обратив на посетительницу никакого внимания. Стены, выкрашенные бледно-зеленым цветом, мягко контрастировали с розовой формой пары других сотрудников, находившихся в зале. Еще одна девушка, тоже рыжая, почти как Конни, и совсем молодая, заложив руки за спину, стояла близ кресла, в котором сидела худосочная, невысокая и весьма прямая пожилая женщина, назвать которую милой старушкой не повернулся бы язык. Конни увидела ее сперва только в профиль, но узнала по чертам лица, по цвету кожи и темных волос с проседью – явно крашенных. Бабуля часто говорила: мы с Гвен были в юности так похожи, что никто бы не сказал про нас – «не родные». С волнением, теснившим грудь, Конни, вцепившись в сумочку и корзинку, подошла к ней и остановилась чуть поодаль от Марджери, а когда женщина подняла неожиданно холодный, пронзительный взгляд, остолбенела.

Сомнений не осталось. Это была она – та леди со свадебной фотографии матери и отца с подписью на обратной стороне. Ее сводная двоюродная бабушка. Гвенет Оуэн.

Гвенет взглянула на Конни и переменилась в лице. Она сжала в пальцах канву и иголку, потом сняла очки с переносицы, не найдясь, что сказать. Констанс вспомнила слова Хэла: «Мама любит сидеть у окна, любоваться на деревья и вышивать».

Что ж, хотя бы здесь он сказал правду.

– У вас все будет в порядке? – с подозрением уточнила Марджери, поглядев на миссис Оуэн, а затем – на девушку за ее плечом.

Та кивнула:

– Да, все нормально. Иди, иди, я за ней присмотрю. Не в первый раз уже.

Конни едва совладала с собой, чтобы не поморщиться. Она говорит так, словно Гвенет Оуэн – старая маразматичка и сама за себя ответить не может. Но миссис Оуэн, прочистив горло и коснувшись морщинистой, дряблой шеи рукой, недобро дернула верхней губой и произнесла:

– Все более чем в порядке, Джой, ты тоже можешь быть свободна.

– Я все-таки лучше останусь и буду неподалеку, Гвенет, – снисходительно улыбнулась та, и Конни с еще большей неприязнью взглянула на нее. – Если вы не будете против.

– Я буду, – решительно сказала Гвенет Оуэн и нахмурилась. – А эти цветы, дорогая, ты принесла мне?

Конни кивнула, замялась. Затем нерешительно протянула корзинку своей последней близкой родственнице со стороны матери, но удивилась, потому что Гвенет не приняла подарок. Потерев друг о друга сухие ладони, она попросила Джой: