Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер

Возможно…

Этих возможно было так много, что никто бы уже не понял, с чего именно все началось. С того дня, как мать силой заставила Хэла выблевать собственный обед после поездки в музей с целым классом – а перед тем на глазах у всех отчитала, пока он пересаживался из автобуса в их домашний седан?

Или с вечера, когда она, перебрав вина на Рождество, отхлестала десятилетнего Хэла по щекам мокрым полотенцем и сказала то, что сказала, про него самого и его отца, отвратительного ублюдка, который горел в аду, пока она воспитывает его отродье и отмечает сочельник с ним, совершенно одна, оторванная от всей семьи, – ведь она даже поехать с Хэлом никуда не может без того, чтобы родственники не начали перемывать ей косточки.

Сын, не похожий ни на одного из родителей. Сын, не похожий на покойного папашу. Мальчик, который ни одной клеточкой своего тела не напоминал родню ни со стороны матери, ни со стороны отца. Это все равно что в семье ку-клукс-клановцев родился бы черный. Такой же эффект, только наоборот. И Гвенет жестоко страдала, потому что тряслась за свою репутацию больше всего на свете. Домашние, и коллеги, и соседи – все считали ее будто бы праведницей, ну, во всяком случае, приличной женщиной. Даже более чем приличной. И что, лишиться всего этого так просто?

А может, это случилось вечером, после последней игры в футбол, когда Хейли встретилась с ним на маяке и растоптала его сердце?

Так считал сам Хэл. Он никогда не винил мать: она была важной частью его жизни, она вросла ему в душу, привязав к себе настолько сильно, что Хэл долгое время думал – когда придет ее время умереть от болезни или старости, он, наверное, умрет вместе с ней. Не знал как, но знал, что не переживет ее смерти. А в том, что с ним случилось, Хэл винил только Хейли и таких же мерзких шлюх, как она.

Потому он и делал то, что делал. И стал тем, кем стал.

Но в ту поездку в музей, за четыре года до начала своего конца, весной, Хэл был счастлив, как никогда. Хейли Фостер там, возле репродукции картины, изображавшей прибытие первого переселенческого корабля «Мейфлауэр» к берегам Америки, обернулась на Хэла – он стоял возле большущего мельничного жернова, сохранившегося с середины восемнадцатого века, – и улыбнулась ему. Она ему улыбнулась. Пресвятые угодники! В его ушах запели ангелы. Хэл тогда не понял, как именно это случилось, и подумал даже, что это она не ему, но потом она посмотрела на него опять – и одарила еще одной потрясающей, узкой, лисьей улыбкой. Оглядев его с ног до головы, от светлой макушки до аккуратных, до смешного чистеньких ботинок, принадлежавших словно не молодому парню, а скучному старому пердуну, она отвернулась, только чтобы искоса взглянуть опять.

И потом она села прямо перед ним в школьном автобусе, который вез класс до Мыса Мэй. Ее темные волосы, убранные в хвост, покачивались, словно маятник, перед его носом, и Хэл разок украдкой подался вперед, будто хотел поправить ботинок, – только чтобы они скользнули по его лицу. Когда это случилось, он стал счастлив от одного только прикосновения хотя бы частички Хейли к нему. От волос исходил приятный цветочный аромат, и Хэл не знал, что это было: шампунь, или парфюм, или просто ее кожа и волосы. Так пахла сама Хейли. Если бы он не был влюблен по уши, он видел и слышал бы много признаков того, что она считает его за форменного идиота – но он этим самым идиотом и был. И даже ухом не повел, когда услышал, что подружки Хейли, поглядев на него с соседнего сиденья, прыснули со смеху. Он не мог скрыть, когда кого-то искренно любил. Ему было плевать.

На Хэла обратила внимание его милая маленькая богиня, и он готов был служить ей и угождать. Он был особенно несчастен, когда мама встретила его у автобуса возле школы, злая, точно разъяренная фурия, и строго крикнула: «Хэл Ловэл Оуэн!» Как собаку подзывала, таким приказным тоном, что Хэл весь сжимался изнутри от стыда и страха. А еще… гнева? Ведь он обернулся на Хейли и увидел ее смеющийся взгляд в окне. Она тоже наблюдала эту сценку, и он на ее глазах, как побитый щенок, поволочился к старому, но начищенному до блеска седану, чтобы съежиться в нем и стать понурым чертовым маменькиным сынком.

И ничтожеством, по меркам крутой Хейли, девчонки номер один во всей школе.

Хэл обожал ее и со временем очень изменился.

С тех пор, как она начала обращать на него внимание, он встречал и провожал ее до дома, таскал ее книжки, отваживал назойливых ухажеров и нарушал одно домашнее правило за другим. Он больше не был маминым милым сыночком. Один раз за другим он делал то, что должен был, чтобы понравиться Хейли, даже если это осудит мама. Хейли была виновницей его первой ссоры с матерью, когда Хэл не явился на ужин: после тренировки ждал, когда освободится Хейли из команды чирлидинга, чтобы он смог отвести ее домой.

Хейли Фостер принимала его ухаживания, как подношения, с улыбкой и лукавой, нехорошей искоркой в глазах. Она могла приказать Хэлу все что угодно. Он был рад угодить. Он знал только язык физической помощи, как его приучили к этому дома, и не видел в этом ничего зазорного и обидного.

Велено принести колы? Пожалуйста. Эта не подходит, потому что банка теплая? Будет другая, холоднее. Надоел кавалер? Пусть только попробует подойти. Нужно встретить ее после кино, куда она пойдет с подружками? Не вопрос, Хейли.

Хэл был счастлив, что она позволяет просто таскаться за ней, быть рядом, дышать с ней одним воздухом. Немногие ребята в семнадцать лет чувствуют так, как чувствовал Хэл. Он был редко одарен умением любить – и им же редко проклят. Парни боялись его, чтобы открыто шутить, а что там они говорили за глаза, ему было плевать. Если Хейли касалась его плеча или просила понести свою тренировочную темно-синюю сумку, если она разрешала ему купить себе коктейль в кафетерии или позволяла придержать дверь, Хэл так влюбленно смотрел на нее, что всем все было ясно: этот большой, добродушный, наивный парень, таскающийся за Хейли Фостер, нежный,