Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер

корзинку с цветами, которую купила неподалеку. Повесив сумочку на плечо, а корзинку – на сгиб локтя, осенне-рыжая, в шоколадной дубленке, она подошла к воротам и нажала на некогда белую, теперь уже грязно-белую кнопку звонка.

Долго она слышала только металлический перезвон колокольчиков. Затем – голос, отозвавшийся со скрипом из-за помех в динамиках:

– Вам назначено?

Конни оторопела. Она понятия не имела, что здесь нужно назначать встречи перед тем, как приехать. Она почувствовала себя такой идиоткой, что до корней волос залилась краской – ну конечно, надо было это предусмотреть! – и промямлила, схватившись за ручку корзинки:

– Н-нет. Но я добиралась издалека и хотела бы повидаться с… о господи…

Она совсем некстати замешкалась, пытаясь вспомнить – какой стыд! – имя матери Хэла.

– С миссис Оуэн. С Гвенет Оуэн.

На том конце провода стало тихо. Конни затаила дыхание.

– Если вам не назначено, руководство пансиона отказывает в приеме.

– Подождите! – выпалила Конни, прежде чем связь отключилась. – Пожалуйста, спросите у нее. Спросите у нее сами, может, она захочет со мной увидеться? Назовите мое имя: Констанс Мун.

Воцарилось молчание, но недолгое. У Конни в груди сердце стучало так громко, что казалось, будто на том конце динамика прекрасно слышно его биение. Не понимая, отчего она так взволнована, Конни прижала ладони к холодным красным щекам. И встрепенулась, когда услышала долгий писк, а затем автоматическая защелка на воротах открылась, и ее впустили на территорию пансиона.

Глава четырнадцатая

Вся правда о Хэле Оуэне

Мыс Мэй, округ Кэмден. 17 лет назад

Хэл только в ту поездку узнал, что Хейли обратила на него внимание, и из-за нее встрял в неприятности.

Раньше он молча засматривался на нее, отмахивался, если парни подмечали это, и заливался ярким румянцем. Раньше он мог это контролировать. Потом – нет.

Если кто-то дразнился, Хэл просил идиота заткнуться, и ему никто не отказывал. Сказать честно, парни побаивались Хэла Оуэна, потому что он был слишком рослым и крепко сложенным для своих-то лет. Если он выйдет из себя и решит поколотить своего обидчика, что ж – бедняге несдобровать. Это случалось не раз и не два, и никто не сдавал Хэла учителям: все молчали, потому что боялись его. Хэл шел на врага всей своей массой, всем ростом и напористостью парня, пять лет кряду игравшего в регби в нападении. Он был блокирующим – самый высокий игрок в команде, но на поле сражался без энтузиазма. Тренер Фулсон считал, что у Хэла начисто отсутствует чувство соперничества и жажда победы. Он не агрессивен, совсем – и в нем невозможно было пробудить даже спортивную злость. Хэл играл без огонька, хотя отличался недюжинной силой и, на тренерский взгляд, отменными физическими данными. Как разозлить Оуэна, не знал никто. Тренер Фулсон ругал его последними словами, на тренировках требовал, чтобы «белобрысый сукин сын быстрее шевелил булками, или он что, боится сделать себе из яиц омлет?!». Но он не замечал, что другие игроки никогда не смеялись над его шутками и не потешались над Хэлом. Как бы он ни издевался над ним, Оуэн всегда оставался предельно спокоен и как будто безразличен, в то время как прочие ребята делали вид, что всех этих злых шуток просто нет.

Тренер не знал одной простой истины: если кто-то действительно выводил Хэла из себя, в Хэле появлялись и огонек, и энтузиазм. Разборка была короткой. Тот, кого Хэл колотил единожды, никогда не подходил к нему во второй раз, и это было негласное правило между парнями, если они не хотели потом мочиться кровью. Хэл был очень хорош в том, чтобы повыбить из своих обидчиков дерьмо, но его особенный талант заключался в том, что он никогда не попадался на этом.

И вот он узнал, что нравится Хейли. Шок. Эта девчонка была его любовью с первого взгляда. Да что там, с первого вздоха. Впервые он увидел ее – черноволосую, темнобровую, загорелую, с чарующей лисьей улыбкой – в средней школе. Раньше она училась в соседнем городе, но теперь жила в Мысе Мэй. Хэл буквально запнулся, когда впервые увидел Хейли на газоне перед школой: спортивную, гибкую, сильную. Она держала на плече рюкзак и громко смеялась над шутками своих новых подруг, и ей так шла школьная темно-синяя форма, что Хэл с того дня не видел ни одной девчонки вокруг себя, словно в целом мире была только она. Хейли Фостер.

Несколько лет он крутился вокруг нее, как умел: Хэл не понимал, как это делать правильно. Он немел и цепенел при виде нее, весь обливаясь потом, и замолкал в ее присутствии, не в силах выдавить ни слова. И без того неразговорчивый и скромный, Хэл Оуэн становился форменным идиотом, не способным как следует поухаживать за Хейли. Впрочем, до того девушки его не интересовали: после учебы и тренировок он спешил домой, и дома его ждала мама. Там у него всегда были другие дела и заботы. Там ему всегда было чем заняться. Он не задерживался с друзьями, не ходил в кафе с ребятами из команды по футболу, не прогуливался с ними по праздникам и выходным и не приглашал на свидания девушек. Хэл был образцовым сыном.

Почтительным. Уважительным. Обожающим. Предупредительным. Ласковым. Внимательным. Вежливым. И бесконечно несчастным.

Уже потом, много лет спустя, он думал, что без Хейли ничего бы не случилось и он бы не стал тем, кем стал, – Мистером Буги. Однако ни один профайлер, специализирующийся на изучении психологии серийных убийц, не согласился бы с ним. Это была простая истина, до которой не мог дойти ни один серийник. Если бы не Хейли, появилась бы другая девушка. Другая причина. Другой повод.

Хэлу был нужен именно повод и чтоб кто-то запалил его бикфордов шнур.

Проблема Хэла была в том, что Мистер Буги всегда жил внутри него. Возможно, он появился с ним на свет в один день в роддоме на улице Мэнсфилд, дом семь, городок Мыс Мэй. Тогда мать возненавидела Хэла так сильно, потому что увидела в нем что-то злое – некоторое отклонение, которое всегда лучше всех видят только самые близкие люди. А кто может быть ближе матери.

Возможно, именно она вскормила Мистера Буги в собственном сыне. И, если бы не Гвенет Оуэн, Хэл никогда бы не ступил на путь человека, шестнадцать лет кряду наводившего ужас на целый штат Нью-Джерси. Возможно, если бы не ее собственная жестокость,