Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

Д. К.: Тут снова есть два способа интерпретации: признать, что поэт так же низок, как мы, а можно (я склоняюсь к этому второму «можно») говорить о нем, как о человеке, который вдруг понял, что все, что было, это неважно, главное взгляд за предел, как у Хайдеггера, «бытие к смерти». Я редко вспоминаю Пелевина, но нельзя не вспомнить его последний роман, когда самое страшное в этом вхождении в нирвану не опьянение, не искажение, самое главное в этом опыте то, что ты вдруг понимаешь, что все, что ты держишь в руках не существует. И вот от этого, как герою Пелевина из романа «Тайные виды на гору Фудзи», нужно найти способ излечиться, потому что хочется держать в руках. Хочется иметь. А для того, чтобы принять неимение, нужна сила. Можно убеждать себя в победном шествии, можно стремиться совершать победу за победой, а что будет в конце?

Ю. Д.: Я бы еще сосредоточился на фразе «сумерки и мысли ни о чем». Это вроде бы вполне ложится в общую концепцию, потому что «мысли ни о чем» – это уже как бы и не мысли, если у мысли нет предмета, значит, нет и самой мысли, по большому счету.

Д. К.: Вот опять же мы сейчас уходим в какой-то буддизм.

Ю. Д.: Лучше всего это передает слово «пустота», которое здесь ключевое. «Мысли ни о чем» – это та же самая пустота. Сумерки – это граница. Самый же для меня сложный момент, он не просто сложный в песне, он сложный в связи с тем, что мы сейчас сказали об этой песне, о песне в контексте альбома, о песне в контексте летовского творчества, это фраза: «На крылечке по утрам блюдце с молоком». Что делать с этим?

Д. К.: Мне кажется, что есть та граница, за которой уже и не нужно ничего делать. Может быть, вот эта строфа, по крайней мере, две первые строчки, они, в том числе и дают это ощущение умиротворения перед пустотой. Даже какого-то домашнего уюта: «На крылечке по утрам блюдце с молоком». Ну и опять же, можно вспоминать, насколько Летов хорошо относился к кошкам, и проявление этого домашнего ощущается в упомянутом поражении, в этой пустоте, она становится родной, как хаос у Тютчева.

Ю. Д.: Но и здесь ведь очень интересный момент сам по себе. Казалось бы, у нас песни ушли в пустоту, у нас те самые «верные пожитки на своих местах» сочетаются со «скверными улыбками», что «тлеют на устах», у нас вроде бы весь быт сам по себе неправильный…

Д. К.: Проблема в том, что он не вещный. «Пожитки» – это вещи, «скверные улыбки» – это тоже «непрошеные скверные друзья», коромысло, которое качается не так или вообще не качается, может быть. А здесь вещи нет. Блюдце – да, это вещь, но «блюдце» и «пожитки» в данном случае кажутся антонимами. «Верные пожитки» – верные мне, то, что я сохраняю, а «блюдце с молоком» – это то, что я отдаю другому. И от этого рождается ощущение, что в этом полном одиночестве есть нечто, что одиноким совсем и не делает. Отсюда и постоянный порыв в альбоме к другому. Причем к другому, который бежит босиком, который с нами соотносится как существо всегда несколько более высокого порядка.

Ю. Д.: Что интересно, исследователи не очень часто обращают внимание на такой элемент летовского художественного мира как художественная деталь. Но между тем, детали у Летова какие-то фантастические. Ведь если мы просто возьмем вырванную из контекста деталь: «На крылечке по утрам блюдце с молоком», – она, в общем-то, сама по себе очень даже неплохая. Она милая, очаровательная, такая обаятельная, но когда она попадает в контекст летовского творчества, она вдруг неожиданно за счет контраста со всем остальным обретает какие-то совершенно невероятные смыслы. Мы вдруг понимаем, что там, где «осень круглый год», где «сумерки», где ушло все, где «никто не проиграл», вдруг есть крылечко, значит, есть дом. Вдруг есть утро, причем не одно утро, а постоянная смена утр, значит, есть какое-то движение времени. И вот на этом крылечке «по утрам блюдце с молоком», мы понимаем вдруг, что наш реальный мир, вот в той его хорошей части, он никуда не делся. Почему-то вдруг из него какая-то ценность перешла за этот предел, за который перешел Летов. Конечно, кошки, коты, но я подумал еще об одном – «главное, что ежик всегда в тумане». Зачастую ведь блюдце с молоком на крылечко выставляют ежику. И мы помним, что у Летова ежик в тумане тоже неслучайный персонаж.

Д. К.: Хорошо, что об этом заговорили. Вообще получается, что здесь нет животных (хотя для Летова они важны), а они на самом деле присутствуют, хоть мы их и не видим.

Ю. Д.: Пусть «песни в пустоту», но придет кот, может быть из тумана выйдет ежик, и вот то ценное, что есть в жизни, оно здесь есть, оно хранится. Что интересно, Летов эту деталь ставит не в начало и не в конец, ставит в середину, вроде бы как между делом проговорив, снова вернувшись к себе, снова вернувшись к этой осени (не забудем, что песня называется «Осень»). Вот «на крылечке по утрам блюдце с молоком» почему-то для меня очень осенняя деталь. Вроде бы как-то по лету кот и ежик сами справятся, а вот осенью… Не знаю, может быть, это уже ощущение от песни, но деталь-то очень узнаваемая. И почему-то представляется сельский домик, крылечко, золотая осень. Конечно, до этого была «вечная весна», хоть и «в одиночной камере», здесь же «осень круглый год».

Д. К.: Да, там все-таки была весна не самая хорошая. А здесь осень приобретает в общем-то жизненные черты, привычные, даже родные очертания. Может быть, действительно, за счет этих двух строчек.

Ю. Д.: Важно еще то, что эту песню Летов исполнял все-таки неоднократно на концертах 2007 года, то есть она для него стала той, которую можно нести к публике. В отличие, кстати, от песни «К тебе», которая, если верить авторитетным источникам, на концертах не исполнялась.

Д. К.: Да, я тоже об этом слышал, Наталья Чумакова об этом говорила в интервью.

Ю. Д.: Во всяком случае, «ГрОб-хроники» дают именно такую справку относительно песни «К тебе». Они всегда очень внимательно относятся к концертным исполнениям. По поводу «Осени» сообщается, что было четыре исполнения на концертах «Гражданской обороны» и два на сольных летовских