Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

коммунизма и заканчивая протестом против российского капитализма. Здесь-то и открывается Летов-поэт. Ему интересно не копание в свинцовых мерзостях, ему интересно парение, которое, так случилось, с сюжетом «Пророка» оказывается в русской поэзии связано.

Ю. Д.: Получается, что «Осень» встраивается в парадигму «Пророков» Пушкина, Лермонтова, Некрасова?

Д. К.: Дело в ощущении. Не то, что бы Летов строил у себя этот сюжет, он вряд ли бы это сделал осознанно и вряд ли ему это было нужно. Я имею в виду, что отношение к Летову-поэту в данном случае где-то совпадает с нашим отношением к таким поэтам как Пушкин, Лермонтов – хрестоматийным, классическим поэтам школьного учебника. И мы, таким образом, уходим от той самой контркультуры, культуры протеста, обнуляем ее и выходим за ее рамки. В каком-то смысле это деконструкция всей контркультуры, которая оказывается бессильной перед тем, что ей предлагает жизнь.

Ю. Д.: Получается, что Летов, деконструируя какие-то контркультурные вещи, переходит в формат того, что можно назвать национальной культурой?

Д. К.: Видимо, да. Если контркультура – это отказ от культуры, то чем должна быть деконструкция контркультуры?

Ю. Д.: Любая деконструкция – это, в конечном итоге, конструкция, то есть любое разрушение приводит к созиданию чего-то. Может быть, это будут какие-то руины, но руины – это тоже материальный объект. Ничто не исчезает, как мы знаем по закону сохранения энергии. Стало быть, и деконструкция – это конструирование, пусть оно и выглядит зачастую разрушительно.

Д. К.: Мне кажется, «Осень» лишена (даже в контексте альбома) психоделической составляющей, которой явно пропитан альбом. Ближайший контркультурный контекст – это, конечно, психоделия, которая и является частью контркультуры, и воспринимается как часть контркультуры. А в «Осени» этого нет. И это интересно, в том числе, как параллель между начальным высказыванием и завершающим высказыванием. От песни «Слава психонавтам», первой на альбоме, к «Осени» – завершающей вещи альбома.

Ю. Д.: Конечно, здесь мы не можем обойти вниманием заглавный мотив этой песни, потому что мы знаем, что «Осень» подтягивает за собой достаточно богатую традицию в русской литературе. Интересный момент: мотив, который вынесен в заглавие, неизбежно считается сильной позицией, но если речь идет о песне, то мы смотрим не столько на заглавие, которое, как известно, не поется, сколько на экспликацию этого мотива в тексте. Мы видим, что в тексте он эксплицирован лишь однажды, и то почти в самом финале: «Осень круглый год». А что нового привносит в осень относительно предшествующей традиции Летов этим текстом?

Д. К.: Начиная с Пушкина, осень – это умирание, но умирание красивое. Умирание, в котором содержится надежда на то, что все будет продолжаться. Мне кажется, что Летов сохраняет позитивное свойство этого осеннего образа, при этом, кажется, не нуждаясь в продолжении. Он не нуждается в цикле. Осень умирает, и она должна продолжаться зимой, а зима должна прийти к весне. А Летову, кажется, этот цикл не нужен. С одной стороны, это должно пугать, а с другой, у Летова это все не пугает. Такое ощущение, что это не пугает его, и не должно напугать слушателя. Хотя, если вспомнить текст «Словно после долгой и тяжелой болезни» [авторское название «Так же как раньше» – прим. ред.], там-то «скоро придет осень» – это смерть. Это смерть меня как индивидуума. А здесь «осень круглый год» и это, на самом деле, совсем не повод оплакивать себя. А может быть, даже наоборот. Это и есть размыкание цикла смерти, о котором постоянно говорил, постоянно размышлял Летов. И вот мы пришли к тому, что жизнь и смерть настолько смешаны, что бояться больше уже нечего и не нужно. Просто нет ничего того, что могло бы напугать. Когда все мосты сожжены, и в то же время они не отрывают от жизни. Это даже скорее ощущение того, что ты знаешь, что мосты могут быть сожжены, а ты все равно как-то пойдешь, может быть, даже по тем же мостам, которые уже сгорели.

Ю. Д.: Что интересно, вот эта фраза «осень круглый год» снимает саму идею цикличности, идею смены времен года, уничтожает концепцию умирающего-воскресающего бога, который должен умереть осенью, чтобы воскреснуть весной, и, соответственно, воскреснуть весной, чтобы умереть осенью. Здесь этого нет, потому что «осень круглый год». Но ведь получается, что в привычном цикле осень – это процесс умирания, пусть прекрасного, но умирания. Здесь все бытие – это процесс умирания, который так и не доходит до смерти. То есть каким-то парадоксальным образом выходит, что вся жизнь – это умирание, но умирание без конца. В одной этой фразе «осень круглый год», ведь получается так? Ни к чему не приводящая, ни откуда не выходящая. Но опять же это поразительное свойство особенно позднего Летова, когда вроде бы текст достаточно мрачный, пессимистичный, а ощущение от него почему-то светлое. Вдумываясь во фразу «осень круглый год», мы видим, в общем-то, не очень хорошую картину, потому что кому захочется все время умирать и так и не умереть. Это сродни адским мукам в бесконечности времени. С другой стороны, почему-то это представляется каким-то чуть ли не благом. Это возможность жить вечно, пусть и вечно умирая.

Д. К.: Это еще и умирание на каком-то пути в пустоту. «Песни в пустоту» – они, видимо, и коррелируют с этим умиранием. И если какое-то движение есть, то это движение опять не к светлому будущему. И все равно остается ощущение, будто это совсем не депрессивные песни.

Ю. Д.: И вот этот итог рефрена «песни в пустоту» поддается какой-то интерпретации, потому что мотив не новый. Ведь не случайно книгу о девяностых годах русского рока назвали «Песни в пустоту», ориентируясь прежде всего на тех музыкантов, которые работали в то время и не имели такого количества поклонников, такой аудитории, какую их предшественники имели в восьмидесятые, и такой как те, кто пришел уже потом, в нулевые. Поэтому то, что они делали, назвали этим словосочетанием. Летов вводит его в контекст своей «Осени». Получается, что есть бесконечная осень круглый год, почти что та самая «долгая и счастливая жизнь каждому из нас», и вообще очень похоже по настроению на то, что в этих песнях, которые Летов написал после «Реанимации». Именно желание ощущения времени.

Д. К.: Кстати, об этом ощущении… Понятно, что у Летова не было никакого дефицита в поклонниках, но это стояние перед пустотой, это даже не шанс крикнуть в бездну, хотя бездна – это тоже образ пустоты, но бездна есть, она бесконечна, а пустота – она и есть,