Поэтика Егора Летова: Беседы с исследователями - Юрий Викторович Доманский

открыт», и эту вершину он сам ощущает, как акме, ценностно, все, он поднялся. И по самой музыке, по самим текстам видно, что автор нашел какой-то источник для творчества, который и раньше его всегда питал, но теперь это очень заметно. По большому счету, «Зачем снятся сны» – это название, которое очень отличается от «Реанимации», от «Долгой и счастливой жизни», а ранее – от «Солнцеворота», от «Невыносимой легкости бытия» и еще раньше – от «Тоталитаризма», от «Красного смеха» и прочих. В конечном итоге, поэт возвращается к человеческому, к экзистенциальному. Такое ощущение, что возвращается к первому тексту, который датирован еще школьной порой, последним, выпускным годом – «Зказка напоследок». То есть в центр внимания переместился лирический герой, человек.

Ю. Д.: И тогда получается, что альбом «Зачем снятся сны» все-таки вписывается в парадигму какой-то летовской эволюции, летовской концепции бытия в той степени, в какой вообще может вписываться туда какой-то новый этап осмысления этой жизни.

Д. К.: Я думаю, что мне сразу придется к тексту перейти… Все подмывает говорить о пророчествах и каких-то патетических вещах, но в «Осени» вроде и происходит очищение от всего того, чем на самом деле была жизнь автора, к тем экзистенциальным, сущностным для него самого вещам, с которых он, кажется, и начинал. Начинал не как бунтарь, не как политик, а начинал как поэт ряда ОБЭРИУ или европейского экзистенциализма.

Ю. Д.: Но он же не ушел от приемов обэриутов, не ушел от экзистенциализма.

Д. К.: Нет, он от приемов-то никогда и не уходил, и экзистенциалисты были ему всегда близки, другое дело, что он переключается на иную проблематику. При этом, опять-таки, зная Летова по интервью, понятно, что он мог свободно переключаться на любую проблематику. Это большой разговор, и в этом плане интересны замечания Анатолия Корчинского про «Все идет по плану», о том, что это может быть политический текст, может быть совершенно неполитический текст, может быть, текст игровой и никакого отношения к какой-то серьезности происходящего вообще не имеющий. Это всегда было, но, мне кажется, что это сакцентировалось очень ярко именно в «Снах». Стало понятно, почему Летов какой-то период жизни утверждал, что он на самом деле музыкант Вудстока, человек эпохи Вудстока.

Ю. Д.: Вы совершенно верно заметили, и это проглядывает во многих наших разговорах, которые проходят для этой книги, что летовские тексты не просто многомерны и многоплановы, не просто обладают каким-то большим количеством смыслов, а что их в одинаковой степени можно интерпретировать и как актуальные для момента своего создания, и как совершенно универсальные. Тексты, в которых говорится обо всем человечестве и о каждом отдельно взятом человеке, когда-либо жившем или ныне живущем в этом мире.

Д. К.: Мне, кстати, кажется, что здесь и проходит этот водораздел между массовой культурой и поэзией. Летов, по-видимому, действительно находится в массовой культуре. Каким бы ни был протестным панк-рок – это массовая культура, рок-н-ролл – это массовая культура. И Летов умеет быть этой массовой культурой, даже если это обличие контркультуры, и в то же время умеет сохранять то поэтическое, что действительно укореняет его в жизни, вся его поэзия оказывается не абстрактно-авангардистской, и даже не всегда по-настоящему концептуалистской, а такой «реалистической» на самом деле.

Ю. Д.: Сейчас мы не говорим, конечно, о поэтических приемах, о каких-то вещах немного формального свойства, но в плане значения это такая поэзия, которая не оторвана от действительности, от физической реальности.

Д. К.: От реальности человека, от его жизни.

Ю. Д.: Примечательно, что в песне «Осень» каким-то неожиданным образом в одном из сегментов очень сильно акцентируется внимание на личностном начале, на субъекте, который в этом сегменте прямо эксплицирован. Для Летова это не сказать, что нехарактерно, у него много песен, где субъект эксплицирован, но, чтобы вот так вот нарочито, чтобы целая строфа сосредоточена на на лирическом герое, за которым, естественно проглядывается автор, это, конечно, делает песню «Осень» если не концептуальной, то какой-то очень важной для понимания авторского мироощущения.

Д. К.: Мне кажется, что этим вообще весь альбом пропитан. Потому что, если вспоминать ощущения от ранних альбомов, это школьное ощущение. То есть, возраст протеста против всего, хочешь ты этого или нет, просто это происходит так. И Летов давал этот протест, давал какое-то определенное ощущение того мира, в котором ты против чего-то сам протестуешь.

Ю. Д.: То есть, получается, что ранний Летов говорил от имени всех нас, от имени некоего поколения. Причем даже не конкретно этого поколения, а любого из поколений, когда-либо имевшего место быть в истории человечества.

Д. К.: Да. Даже не поколения, а людей, определенно настроенных. Людей, которые смотрят на мир особым образом, это как «мы» Маяковского.

Ю. Д.: И «я» Летова – это было «я» каждого, кто чувствовал, мыслил, думал так же, как герой Летова. А что здесь?

Д. К.: Хотя, кстати, Летов всегда говорил, что никто его не понимает, сложно сказать, насколько чувствовал так же, но, по крайней мере, мы считали, что так мы и чувствуем, что он так и чувствовал. А здесь как раз видна укорененность в жизни, которая ему, на самом деле, очень интересна. И такое ощущение появляется, что весь альбом «Зачем снятся сны» находится не столько во снах, сколько на границе между явью и сном, между «я» и «другим», причем уже не социальным «другим», а «другим» трансцендентным, с которым он и общается. Текст «Осени» сделан так, что его невозможно не рассматривать в каком-то пророческом контексте русской поэзии, в контексте сюжета «Пророка». Причем это актуально именно для русской поэзии, в том смысле, что «поэт в России – больше, чем поэт» и, что поэт – это всегда очень серьезно, но определенно все-таки не социально и не игрово. Хотя у Пушкина как раз было и то, и другое. И «Осень» в каком-то смысле так сделана, что она причесывает того Летова, которым он собственно и хотел быть в девяностые годы. И смысл этого примечания в том, что когда я слушаю, когда я читаю текст – не хочу ли я опять вставить Летова в какие-то рамки, границы? Эта опасность существует, и хотелось бы, чтобы эти границы не были жестко заданы моим прочтением. «Осень» недаром завершает альбом, и завершает это последнее высказывание, здесь Летов как бы и оставляет своего рода духовное завещание, которое еще раз переворачивает с ног на голову все то, что он же выстраивал на протяжении долгого времени, начиная с протеста против советского