Вселенная океана. Как устроена стихия, которая формирует нашу планету - Хелен Черски

Когда сегодня я вижу эти убогие жестянки, все во мне восстает против такой несправедливости: ничто на этикетке не говорит о том, что под крышкой – плоть благородных творений природы, многократно переработанная, искромсанная, превращенная в куцый кусок мяса. В детстве я соприкасалась с океанским изобилием только в таком, искрошенном до неузнаваемости виде, а окружающие не считали нужным что-либо объяснять. Поймите меня правильно: в пользу того, чтобы питаться рыбой, есть немало разумных доводов. Если продукт добыт экологически ответственными методами и тем более если он местного происхождения, это вполне оправданно. Но я хочу сказать о другом: люди должны больше ценить щедрость природы и отдавать себе отчет, что имеют дело с уникальным ее произведением, в котором сосредоточено невероятное богатство океанской жизни. Когда вы съедаете рыбу, в ваше тело попадают энергия и питательные вещества, накопленные миллионами фито- и зоопланктонных организмов, рассредоточенных по обширнейшей акватории. То, что некогда было частью моря, становится частью вас.

Нужно, кроме того, больше говорить о невидимом большинстве подводного населения – крохотных дрейфующих пассажирах, составляющих важнейший компонент биологической ткани океана. Без этих неприметных морских обитателей жизнь на Земле в привычной для нас форме была бы невозможна. Смысл моего призыва в том, чтобы массовый потребитель перестроил свою «оптику», расширил горизонты мышления и осознал: мир, недоступный нашему глазу, гораздо важнее мира видимого. Александр фон Гумбольдт прекрасно понимал, сколь велика ценность открытий, сделанных благодаря микроскопу. В 1845 году он писал: «Обилие этих маленьких животных и животной материи, доставляемой их скорым разрушением, так огромно, что морская вода вся становится питательной жидкостью для множества других морских тварей»[195].

Итак, мы познакомились с двумя видами океанских пассажиров – неживыми (к этой категории относится пестрая компания разрозненных атомов вроде золота) и живыми – и можем представить, как те и другие блуждают в водной толще, повинуясь капризам могучих течений. Будучи растворены в океане, они вездесущи, хотя и распределены по планете крайне неравномерно. Их структурная организация, состав, динамика весьма нестабильны: по большей части пассажиры «привязаны» к определенным районам океана, но вместе с тем чутко реагируют на состояние экосистемы. Работа этого биологического механизма подчинена строго определенным принципам, которые человеческое племя, увы, долго не удосуживалось освоить и внедрить в собственную жизнь. А потому, если мы хотим изучить еще один важный аспект поведения мельчайших подводных странников, небесполезно будет взглянуть в зеркало на самих себя. Каков самый прямой канал, связывающий человечество с окружающими экосистемами?

Исходящий поток

У меня над головой переплелись фестоны сочных изумрудных листьев, из-под которых свисают спелые плоды инжира. Но это не оранжерея. Фиги металлические, и украшают они капители восьми темно-красных литых колонн, поддерживающих замысловатую ажурную конструкцию из крашеного чугуна – пиршество растительного декора и гимн техническому прогрессу. Эффектное восьмигранное пространство, затканное кружевом железных цветов и побегов, расположено в центре обширного двухуровневого помещения с высокими арочными галереями. Все эти великолепные стволы и гирлянды ярко расписаны: малиновым, зеленым, кремовым. Интерьер подчеркнуто праздничный – и неспроста, ведь он призван прославить поистине знаковое событие. Да и в наружном облике компактного кирпичного здания, нарядного и статного, чувствуется забота одновременно о функциональном назначении постройки и эстетике. Если хотите добраться сюда своим ходом из центра Лондона, придется преодолеть 24 километра: двигаться нужно вниз по течению Темзы и в конце вырулить на длинную подъездную дорогу, петляющую среди Эритских заливных лугов. В свое время столичные власти выбрали столь дикую местность именно по причине ее удаленности и малонаселенности: в 1860-х годах трудно было вообразить бо́льшую глушь. Восхитительные чугунные смоквы, украшающие внутренность этого «храма на болотах», – своеобразный образчик викторианского юмора. Намек тут вовсе не на ботанические особенности или вкусовые качества инжира, а на его ценность в качестве… слабительного. Дело в том, что «храм» сооружен для перекачки нечистот: перед нами не что иное, как насосная станция «Кросснесс». Роскошное помещение служило машинным залом, а установленные в нем паровые машины помогали отводить канализационные стоки подальше от Лондона.

Города не случайно возникают в устьях рек. Эстуарий – это близость к богатым рыбопромысловым и охотничьим угодьям, широкие возможности для заморской торговли, доступ к источникам пресной воды и выгодное стратегическое положение. Правда, двести лет назад реки выполняли и еще одну функцию: удобных и бесплатных сточных канав. К началу XIX века в быстрорастущем Лондоне не было недостатка в источниках зловония и антисанитарии: воду и воздух отравляли многочисленные скотобойни, кожевенные заводы, фабрики по переработке китовой ворвани, пекарни с угольными печами, стеклодувные мастерские… не говоря уже о миллионном населении, ежедневно производившем тонны бытовых отходов и, главное, экскрементов. Несчастная «матушка Темза» принимала все нечистоты в себя, но мегаполис продолжал изрыгать их все нарастающими темпами. Следующие пятьдесят лет были отмечены выдающимися достижениями в области науки, медицины и инженерного дела, и только одно оставалось по-прежнему: стоки сбрасывались прямо в реку – в надежде, что шесть часов спустя их не принесет приливом назад. Империя находилась на пике могущества, промышленность переживала бум, столица росла, но быстрее всего росли объемы смердящей жижи[196]. На город приходилась десятая часть всех осадков в стране, но и этих дождей было недостаточно, чтобы смыть такое количество отходов и фекалий. К середине века лондонский участок Темзы превратился в мерзейшую клоаку, рассадник заразы и смертельных болезней. Все сходились во мнении, что дальше так жить нельзя, но решение столь масштабной проблемы явно было чревато астрономическими расходами. Как ни парадоксально, люди и не думали благодарить реку за то, что она столетиями оказывала им громадную услугу, смывая продукты их жизнедеятельности. Нет, теперь, когда Темза стала захлебываться в запредельном потоке нечистот, лондонцам хватало совести обвинять ее в своих бедах. Впрочем, в истории экологических катастроф подобное человеческое поведение не редкость. Сложившуюся ситуацию в прессе окрестили «Великим зловонием», что, очевидно, еще слишком мягко сказано. Кризис достиг апогея жарким и сухим летом 1858 года, когда члены Парламента (окна которого, как известно, выходят на реку) были вынуждены признать, что из-за тошнотворных миазмов работать в здании решительно невозможно. Бенджамин Дизраэли на дебатах в палате общин назвал Темзу «адским омутом, источающим нестерпимый чудовищный смрад». После этого дело наконец сдвинулось с мертвой точки, и парламентарии приняли билль, предполагавший выделение колоссальной суммы на искоренение пахучего зла. Так был дан старт одному из самых амбициозных инженерных проектов в британской истории.

Проект возглавил Джозеф Базэлджет – блестящий инженер-строитель, занимавший должность главного инженера Столичного управления работ. Именно этому человеку предстояло решить проблему городской канализации. В соответствии с планом Базэлджета