Вселенная океана. Как устроена стихия, которая формирует нашу планету - Хелен Черски

приветствует начало нового дня. Вокруг меня высятся стеклянные громады квартала Канэри-Уорф – неприступной цитадели банков, органов финансового надзора, юридических контор и медиамагнатов. Элита делового мира обосновалась на небольшом пятачке в излучине Темзы. А ведь еще не так давно эту территорию на востоке Лондона занимали доки, и на протяжении двух столетий сюда приходили корабли, груженные сокровищами Британской Вест-Индии. В 1990-х годах район решили модернизировать и с тех пор вдоль и поперек застроили современными высотками. Я перехожу на другую сторону Северного Дока, и небоскребы резко заканчиваются. Тут нет фасадов из стекла и металла – как будто время повернуло вспять. Вдоль всей набережной тянется длинное приземистое здание с желтой крышей, окруженное обширной парковкой. Это Биллингсгейт – крупнейший рыбный рынок в материковой части страны и оплот нерушимой лондонской традиции, насчитывающей три с лишним века.

На парковке тут и там виднеются десятки небольших белых фургонов. Задние двери их открыты, а рядом на земле свалены деревянные поддоны вперемешку с пластиковыми контейнерами. Вывеска при входе в здание гласит, что рынок открыт с 4:00 до 9:30 утра со вторника по субботу. Я поднимаюсь на второй этаж, где находится гастрономический образовательный центр, организующий экскурсии по рынку[188]. Нам выдают белые халаты (это своего рода униформа для всех, кто работает в здании), и осмотр начинается.

Мы идем по одному из узких проходов между длинными торговыми рядами. Металлические каркасы прилавков под завязку заставлены белыми контейнерами из вспененного полистирола. Зеленый цементный пол – совершенно мокрый от воды (его поливают из шланга в целях гигиены) и растаявшего льда. Чуть не поминутно раздаются крики «Дорогу!» и «Поберегись!»: грузчики торопливо везут на тележках поддоны со стопками контейнеров, видимо предназначенных для тех самых фургонов. Во всех контейнерах – рыба и ничего, кроме рыбы. Поразительно, настолько аккуратно здесь все рассортировано и стандартизировано. В одном ящике – султанки, причем строго определенного размера. В соседнем – совершенно одинаковые малоротые камбалы. Дальше – удильщики, похожие, как близнецы-братья, словно их клонировали. Наша гид берет в руки то один, то другой экземпляр, обращая внимание на состояние жабр, блеск чешуи и глаз, текстуру плоти[189]. Тигровые креветки и форель, морские гребешки и окунь, скумбрия, европейская солея, тюрбо… Если не считать запаянных в вакуум кусков темно-красного тунца и упаковок с копченым филе, почти вся рыба продается неразделанной и необработанной. Потом нам показывают нечто совсем уж неожиданное: разложенные штабелями дары тропических морей. Я не могу поверить своим глазам. Рыбы-попугаи, барабульки, барракуды, груперы – никогда бы не подумала, что в Британии их едят. Мне-то эти виды знакомы по дайвингу, и в мозгу у меня проносятся совсем другие картины. Я представляю, как барабульки копошатся среди коралловых рифов, просеивая песок своими подбородочными усиками, а барракуды рыщут у изумрудной поверхности в поисках добычи.

Каждый прилавок – пестрейший калейдоскоп. У меня голова идет кругом, и через какое-то время я понимаю, откуда мое замешательство: с биологической точки зрения такая сборная солянка просто немыслима. Глубоководные хищники открытого океана и бентофаги прибрежных зон, агрессивные собственники и пугливые тихони, гордые мореплаватели-одиночки и сбивающиеся в огромные косяки мелкие рыбешки – все они покоятся бок о бок, обложенные ледяными подушками, в этих белых пластиковых ванночках. Рыбы, выловленные в северной части Тихого океана и в прибрежных водах Чили, обитатели Северного моря и Индийского океана… Виды, которые в жизни никогда не оказались бы даже в тысяче километров друг от друга, встретились после кончины. Впечатление пестроты такое же, как если бы на музейной витрине соседствовали королевские тюдоровские чепцы, древнеримские монеты, дешевенькие курительные трубки Викторианской эпохи, чучело додо, эскимосская лодка, перчатки побывавшего на Луне астронавта, банка консервированной фасоли, глыба бетона и Кубок мира ФИФА.

Экскурсовод со знанием дела рассуждает о биологии и происхождении каждого вида; она осведомлена и о методах вылова, и о соответствии поставщиков критериям экологичности. Затовариваться на Биллингсгейтский рынок приходят не только магазинные закупщики, но и обычные розничные покупатели. Так рыба со всех уголков планеты, пройдя через этот сортировочный узел на востоке Лондона, попадает в тарелки столичных жителей. Если вы решили побаловать себя морским деликатесом, товар взвешивают и вручают вам в простом пластиковом пакете. Одна пара из нашей группы ждала в тот день гостей и решила, что было бы неплохо приготовить лосося. Мы подходим к лотку, на котором красуются эти благородные рыбы, едва умещающиеся в контейнерах. Каждая – порядка метра в длину. Невозможно не залюбоваться упруго-округлыми телами с черной глянцевитой спиной и пятнистым окрасом боков, переходящим в серебристо-белые тона брюшка. Продавец кладет на весы одну из самых крупных рыбин, а когда в его руки переходит изрядное количество наличности, швыряет великолепного лосося в черный пластиковый мешок и отдает покупателю. Вот и вся недолга. Если бы ту же сумму вы заплатили за какую-нибудь блузку в фешенебельном магазине в центре Лондона, кассир любовно сложил бы покупку, упаковал в оберточную бумагу, запечатал красивой наклейкой и торжественно отправил в фирменный пакет. Даже не знаю, как расценить такой контраст. С одной стороны, есть в этом нечто пренебрежительное: мешок для мусора, уж конечно, недостоин прекрасного творения природы. Но, может, здесь, наоборот, кроется какая-то особая честность и прямота: мол, ценность – исключительно в самой рыбе, и никакая упаковка не в состоянии скрыть или исказить ее подлинную сущность, а потому не стоит и пытаться.

Только так большинство людей и соприкасаются с океанской жизнью: разглядывая прилавки магазинов и рынков, изучая ресторанные меню, заказывая очередной сэндвич с тунцом или блюдо с дарами моря. Они особенно не вникают в нюансы и не пытаются разобраться в названиях, а в основном ориентируются на вывеску «Рыба». Спросите их, откуда взялась мясистая красавица у них в тарелке, и они не моргнув глазом ответят: «Из океана» – как будто жизнь может самопроизвольно зарождаться в любом месте, где есть хоть немного воды. Одной воды, конечно, недостаточно. Любая рыба есть верхушка биологического айсберга, видимая часть куда более разветвленной системы. Она потребляет в пищу более мелких морских обитателей, а те, в свою очередь, питаются мельчайшими. Но насколько велик скрытый от наших глаз айсберг, эта незримая пирамида океанской жизни? Возможно, вы удивитесь, но биологи способны дать на этот вопрос довольно внятный ответ (правда, сами еще не вполне понимают, почему закономерности именно таковы).

Помню, на одном из прилавков, попавшихся нам в самом начале осмотра, был контейнер с двумя красными луцианами – до того огромными, что они почти вываливались из своего пластикового ложа.