2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

“Товарищам Ильфу и Петрову” написали начальник главного управления швейной промышленности товарищ Кубланов и начальник управления торговли наркомата легкой промышленности товарищ Шварцман: “Было бы очень желательно, чтобы Вы ознакомились с качеством готового платья, выпускаемого московскими швейными фабриками, а также, если Вам представится возможным, и другими фабриками. На московской базе Союзшвейсбыта можно ознакомиться также и с продукцией других фабрик, кроме московских. Просим Вас не отказать в просьбе лично посетить по Вашему выбору московские фабрики и базу Швейсбыта для ознакомления с качеством пошивки и фасонами выпускаемых изделий”.[856]

Два больших начальника отчитываются перед двумя писателями и едва ли не заискивают! Но Ильф и Петров написали о простых советских покупателях, которых на базы и в закрытые распределители не приглашали.

Фельетон “Директивный бантик” сделан по схеме, которую Ильф и Петров освоили в “Правде”: сначала небольшая сценка, маленький рассказ, затем переход в публицистику.

Молодой человек и девушка познакомились на пляже; он – в плавках, она – в купальнике. Оба сияли молодостью и красотой, полюбили друг друга, а молодой человек даже успел признаться в любви.

Любовь ушла, стоило им только одеться.

“Он надел брюки, тяжкие москвошвеевские штаны, мрачные, как канализационные трубы, оранжевые утильтапочки, сшитые из кусочков, темно-серую, никогда не пачкающуюся рубашку и жесткий душный пиджак. Плечи пиджака были узкие, а карманы оттопыривались, словно там лежало по кирпичу.

Счастье сияло на лице девушки, когда она обернулась к любимому. Но любимый исчез бесследно. Перед ней стоял кривоногий прощелыга с плоской грудью и широкими, немужскими бедрами. На спине у него был небольшой горб. Стиснутые у подмышек руки бессильно повисли вдоль странного тела. На лице у него было выражение ужаса. Он увидел любимую. <…>

В это лето случилось большое несчастье. Какой-то швейный начальник спустил на низовку директиву о том, чтобы платья были с бантиками. И вот между животом и грудью был пришит директивный бантик. Уж лучше бы его не было. Он сделал из девушки даму, фарсовую тещу, навевал подозренья о разных физических недостатках, о старости, о невыносимом характере.

– И я мог полюбить такую жабу? – подумал он.

– И я могла полюбить такого урода? – подумала она”.[857]

Разумеется, людям со связями, знакомствами и в Советском Союзе того времени жилось иначе. В фельетоне “Человек с гусем”[858] Ильф и Петров чуть ли не первыми в советской прессе ввели в оборот слово “блат”, которое уже закрепилось в разговорной речи. В черновом варианте фельетон назывался острее – “Жизнь по блату”.

“Правда” дала в руки Ильфу и Петрову если не власть, то большое влияние. И писатели им пользовались. 16 мая 1935 года газета печатает их фельетон “Дело студента Сверановского”. В основе – подлинная история молодого человека, которого приговорили к двум годам тюрьмы из-за пяти копеек.

23-летний студент Московского автомеханического института им. Ломоносова[859] Михаил Сверановский вместо трамвайного билета за 15 копеек взял билет за 10 копеек. Контролер потребовал уплатить штраф – три рубля, но у студента был только рубль. Вспыхнула ссора, студент был арестован и осужден за хулиганство на два года лишения свободы. Надо ли напоминать, что такое два года тюрьмы или лагеря в 1935 году?

Ильф и Петров обвинили судью в невежестве: “…Надо уметь отличать хулиганское дело от трамвайной свары”. Ломать человеку судьбу из-за пяти копеек – преступно. А судья “…бездушно и бессмысленно отщелкивает приговоры, как будто он не судья, а начинающий счетовод”.

В тот же день, 16 мая, номер “Правды” с фельетоном Ильфа и Петрова обсуждался на заседании президиума Мосгорсуда. Было даже принято постановление, где последним пунктом значилось: “Просить редакцию газеты «Правда» опубликовать в очередном номере «Правды», что фельетон И. Ильфа и Е. Петрова «Дело студента Сверановского» полностью подтвердился”.

На следующий день “Правда” опубликовала постановление полностью.[860] Одного судью сняли с должности, другому объявили строгий выговор с предупреждением. На помощника прокурора наложили “строжайшее взыскание”. Студента Сверановского освободили. Ильф и Петров подарили ему свободу, а быть может, и жизнь.

Однако лучшей публикацией Ильфа и Петрова в “Правде” был рассказ “Клооп”, напечатанный еще 9 декабря 1932 года, где они сказали больше, чем хотели, и уж точно больше, чем требовало начальство. После публикации “Клоопа” главный редактор “Правды” Лев Мехлис оправдывался перед Сталиным, заведующий литературным отделом Арон Эрлих – перед Мехлисом.[861] Между тем Ильф и Петров вроде бы следовали и линии партии, и редакционной политике газеты: “Клооп” напечатан на четвертой полосе “Правды”, а третья открывается лозунгом “Решительным сокращением советского аппарата повысим качество его работы!”.

Итак, двое прохожих (лентяй и зевака) останавливаются перед дверью, над которой “золотом и лазурью было выведено КЛООП”. Что это за учреждение? Чем оно занимается? Сначала спрашивают у шофера:

“– Кто его знает, чем занимаются, – ответил шофер. – Клооп и Клооп. Учреждение как всюду.

– Вы что ж, из чужого гаража?

– Зачем из чужого! Наш гараж, клооповский. Я в Клоопе со дня основания работаю”.

Лентяй и зевака заходят внутрь. Там кипит общественная жизнь, но из нее совершенно невозможно понять профиль учреждения. В стенгазете прохожие читают лозунг: “Клооповец, поставь работу на высшую ступень!”. Но какую именно работу? Начинают расспрашивать сотрудников “Клоопа”. Сотрудники, даже после “глубокого размышления”, не могут дать вразумительного ответа: “А Клооп что же? Клооп есть Клооп”.

Документооборот Клоопа практически лишен делового смысла: “Приказ по Клоопу № 1891-35. Товарищу Кардонкль с сего числа присваивается фамилия Корзинкль”.

Добравшись до начальства, прохожие так и не узнаю́т загадку этого учреждения. Председатель Клоопа отвечает:

“– Понимаете, вы меня застигли врасплох. Я здесь человек новый, только сегодня вступил в исполнение обязанностей и еще недостаточно в курсе. В общем, я, конечно, знаю, но еще, как бы сказать…

– Но все-таки, в общих чертах?..

– Да и в общих чертах тоже…

– Может быть, Клооп заготовляет лес?

– Нет, лес – нет. Это я наверно знаю.

– Молоко?

– Что вы! Я сюда с молока и перешел. Нет, здесь не молоко.

– Шурупы?

– М-м-м… Думаю, что скорее нет. Скорее, что-то другое”.[862]

Мир поистине кафкианский, как писал Яков Лурье: “Кафкианская абсурдность «Клоопа» соединяется с кафкианской же обстановкой повседневности – все действуют как всегда, и никто ничему не удивляется”.[863]

После “Клоопа” и еще двух фельетонов, опубликованных зимой-весной 1933-го, тексты Ильфа и Петрова на несколько месяцев исчезают со страниц “Правды”. Они печатаются в “Крокодиле”, “Литгазете”, “Огоньке”, “30 днях”, дебютируют в “Комсомольской правде”, но в “Правду” вернутся только в 1934-м. И сразу станут много печататься.