2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

Связки одежды летели в хлористый снег”.[874]

В этой знаменитой и позорной книге, “впервые в русской литературе восславившей рабский труд”[875], имен Ильфа и Петрова нет. Не стали они в этом участвовать. Но совсем отвертеться было невозможно.

После возвращения с канала советских писателей настоятельно попросили поделиться с товарищем Ягодой своими впечатлениями. А то ели-пили столько дней за счет ОГПУ, надо же и поблагодарить радушных хозяев.

“То, что мы увидели, – никогда не забыть, как не забыть действительно великое произведение искусства”, – написал будущий автор “Дракона” Евгений Шварц.

“Товарищ Ягода! Великолепный канал…” – восхищались Кирпотин и Авербах.

Вера Инбер даже стихи сочинила:

И не знаешь, видя эти скалы,

Что же тверже: дух или гранит,

Что великолепней – мощь канала

Или тех, кто им руководит.

Ильф и Петров тоже написали несколько строчек. Они отметили какую-то “решоточку” перед Маткожненской плотиной: “Строители канала показали, как надо строить вещи. <…> Раз нужна решоточка для вытирания ног – сделали и решоточку. Вот эта законченность и есть замечательный стиль работы чекистов”.[876]

24 августа 1933 года газета “Комсомольская правда” посвятила всю третью полосу писателям, которые вернулись из поездки на Беломорканал. Над полосой читаем заголовок: “Мы поведем героев на страницы книг”. Сразу под ним обращение к товарищу Сталину, подписанное Всеволодом Ивановым (его подпись стоит первой), Инбер, Катаевым (он третий), Безыменским, Ильфом, Петровым (они, как всегда, вместе), Эрлихом, Зелинским, Славиным, Шварцем, Кукрыниксами…

“Сооружение Беломорско-Балтийского канала еще и еще подтверждает ваши слова, тов. Сталин, что нет таких крепостей, которых не могли бы взять большевики. <…> Митинг ударников и писателей на Выгозере шлет вам пламенный привет! Под вашим руководством каждый из нас на своем посту борется и будет бороться за социализм. Да здравствует вождь мировой революции тов. Сталин!”[877]

А дальше на этой полосе – статьи и заметки писателей. Самые обширные принадлежат Всеволоду Иванову (“Я очень счастлив, друзья мои…”) и Михаилу Пришвину (“Надвоицы: По пути из Балтийского в Белое море”).

Заметка Ильфа и Петрова совсем маленькая. Она называется “Наш третий роман”:

“Нас часто спрашивали о том, что мы собираемся сделать с Остапом Бендером… <…>

Останется ли он полубандитом или превратится в полезного члена общества, а если превратится, то поверит ли читатель в такую быструю перестройку?

И пока мы обдумывали этот вопрос, оказалось, что роман уже написан, отделан и опубликован.

Это произошло на Беломорском канале!

Мы увидели своего героя…”[878]

Получается, именно в августе 1933-го Ильф и Петров окончательно похоронили великого комбинатора. Можно сказать, литературный Остап Бендер был стерт в лагерную пыль.

Между прочим, прототип Остапа, единственный из делегации, решился вернуться на Беломорканал. История такая, что нарочно не придумаешь.

Писатели уезжали с канала, вспоминал Александр Авдеенко. Попрощались с гостеприимными чекистами и каналоармейцами и надеялись уже на следующий день вернуться в Ленинград. “Ну как, Валентин Петрович, себя чувствуете?” – спросил Катаева Фирин.

Катаев смотрел на чекиста, “сильно щурясь”:

“– Неважно я себя чувствую. <…> Именно вы, чекисты, виноваты, что у меня так скверно на душе. Не персонально вы, товарищ Фирин. Вы мне кажетесь милейшим человеком. <…>

– В чем же мы провинились перед вами, Валентин Петрович?”

Такое чудо, как Беломорканал, надо осматривать долго – неделю, месяц, заявил Катаев. “И не таким кагалом, толпой в сто двадцать голов, а в одиночку, с толком, с чувством, с расстановкой. <…> Такая праздничная поездка не дает истинного представления о жизни каналоармейцев”.

Катаев ударил в самое чувствительное место. Фирин внимательно посмотрел на писателя: “Вы, кажется, хотите сказать, что сейчас на канале гасят парадные огни, убирают декорации, смывают грим?”. Катаев отступил: “И в мыслях не было подобного. Я сказал то, что хотел сказать. Не больше”.

Тогда чекист предложил Катаеву вернуться на Беломор, посмотреть на канал в будни. Тот не испугался: “А вы думаете – откажусь?! Поеду”.[879]

Фирин, прихрамывая, пошел в штабной вагон согласовывать неожиданную инициативу. Вторая половина августа в Карелии часто холодная и дождливая. Вот и тогда лил дождь, время ночное. Но Катаев покинул теплый и светлый “международный” вагон. Чекисты снарядили для него моторную дрезину, Фирин снабдил палкой сырокопченой колбасы и бутылкой водки, Катаев рассовал их по карманам своего макинтоша – модного в те годы прорезиненного непромокаемого плаща – и вот уже “мчится сквозь сырую, беззвездную ночь назад, к Медвежьей горе, а все остальные летят дальше, вперед, к Ленинграду, к Москве. Пьют чай с лимоном, разбирают постели, блаженствуют в тепле, шумно разговаривают на сон грядущий”.[880]

Зачем Катаев вернулся на Беломорканал? Очень походит на историю с поездкой на Магнитострой, когда Демьян Бедный уехал, а Катаев остался. Решил написать еще один производственный роман – о “перевоспитании преступников”? Может быть, но романа о каналоармейцах он не написал. Что он увидел на настоящем, не подготовленном для дорогих гостей Беломорканале? Вряд ли показуху продолжали ради одного человека. Говорил ли он кому-нибудь об увиденном в этой второй, внеплановой поездке? Ни в одном источнике этих сведений нет. Может быть, он говорил о Беломоре со своим братом? Но такие беседы не протоколируют.

Девочка и кукла

Это была романтическая история, которую со временем узнала вся литературная Москва, и не только Москва. История любви двух незаурядных мужчин, будущих классиков русской литературы, к одной девушке, даже еще девочке. В конце семидесятых Валентин Катаев рассказал “городу и миру” о девочке, которую полюбил Юрий Олеша. А потом на ней женился Евгений Петров.

Можно было бы счесть всё это очередной фантазией Валентина Петровича, литературной игрой. Ничуть не бывало. За восемнадцать лет до Катаева эту историю рассказал в своих мемуарах Арон Эрлих. А еще прежде Евгений Петров и Юрий Олеша оставили свои автографы в альбоме-альманахе “Чукоккала”. 1 декабря 1929 года Евгений Петров написал Корнею Чуковскому: “Моя жена Валентина в шестилетнем возрасте выучила Вашего «Крокодила» и помнит его до сих пор наизусть”. Ниже Олеша приписал: “Евгений Петров (см. налево) умалчивает, что его жене, Валентине, когда она была тринадцатилетней девочкой, был посвящен роман «Три толстяка». Она выросла и вышла замуж за другого”.[881]

А всё началось весной 1923 года в Мыльниковом переулке. В раскрытом окне одного из домов Олеша увидел девочку лет двенадцати с книжкой в руках. Это были сказки Андерсена. Будущий муж этой девочки еще ловил воров и грабителей в