Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

И тут я закричала с радостью, благодарностью и вроде отчаянием — вдруг не отопрут дверь, что тогда?

— Тетя Люба! Тетя Люба! Это я Миля! С фронта я еду…

Тетя Люба! Узнав в тихой ночи громкий мой голос, тетя Люба отворила дверь, вгляделась в меня пристально:

— И правда, что Миля! Милечка!

Тетя Люба, крупная, породистая женщина, когда-то в молодости была пригожа лицом и статью, да она и сейчас еще видная, скорей сказать представительная, — обнимала меня крепко и нежно, как родную, и я уж задыхалась в объятиях ее пышного тела… Мы, еще не отойдя от двери, и поплакали уж, и поцеловались, и она вдруг неожиданно спросила, указав на Витю: «А это кто?»

— А это муж мой, Витя! Очень хороший человек, не глядите, что молодой, зато смелый, отважный… и я его очень люблю и буду любить всегда.

— А-а, муж. И имя хорошее. — О чем-то подумала маленько и пригласила нас в дом.

Пока шли от калитки к крыльцу, тетя Люба тихо предупредила, только, мол, потихоньку, осторожненько. Вася с войны вернулся да таким барином сделался — не знаешь, как и подступиться иной раз. «Потом все расскажу. А тети Таси твоей, Милечка, дома нету», — жалостливо шмыгнув носом, сообщила тетя Люба.

— А что, в поездке?

— Если бы в поездке! В больнице она, твоя тетушка, дура набитая… ногу поломала. Давно уже лежит. А я тут кручусь-верчусь.

Попечалилась я, очень жалея тетю Тасю.

— А мой-то, — кивнула тетя Люба на закрытые двери в горницу, или свою спальню. — Кто воевал, а он в плену беду нашу русскую переждал — вернулся чисто барин! Да барин и есть… Умывайтесь да и спать устраивайтесь — располагайтесь в ее комнате. Есть-то, наверное, не станете? Да и какая еда ночью да после такой дороги. Да простыни-то снимите, с дороги ведь. В бане помоетесь, тогда и тряпицу вот возьмете. Кабы она, голубушка моя, знала, кто у нас объявился! На костылях бы добралась. Да ведь только дуракам закон не писан! Дура была, дурой и осталась. От работы, как говорится, кони дохнут, а она… думаешь, Милечка ты моя дорогая, в больнице-то лежит — лечится да отдыхает? Как бы не так!

Витя мой едва держался от усталости да переживаний, я кивнула, чтоб незаметно удалился в тети Тасину боковушку да и укладывался спать. Спустя немного заглянула: лег ли муж мой, которому я за это время столько огорчений добавила, хлопот да забот, легонько поцеловала его, уже задремывающего, и вернулась к тете Любе. И мы еще не скоро с нею разошлись по своим местам, она то про барина своего Васю, то про тетушку мою, все слово за слово.

Ранним утром я поднялась. Нагрела воды — бани у тети Любы не было, выстирала гимнастерку и брюки Витины, приспособила сушить к печке, чтоб быстрее высохли. Портянки не очень отстирались, и я их повесила за печку — с виду подальше, затем вымыла голову. Витя проснулся поздно, и я к этому времени уж выгладила ему обмундирование, подворотничок подшила, пуговки о суконную шинель почистила, сапоги тоже собралась было почистить, но чем? Обтерла тряпочкой его сапоги и только принялась за свои, тетя Люба увидела меня за этим занятием и тут же принесла большую жестяную банку с гуталином. И скоро у порога стояли отблескивающие, прямо как новенькие, две пары сапог, большие и маленькие!

— Доброе утро, — с улыбкой сказал нам Витя.

— Какое тебе, голубок, утро? День уж давно. Ну, Милечка, и оторвала ты себе муженька! Спать горазд!

— Не только спать, тетя Люба, он горазд, он и смекалист, и надежный, и много знающий-понимающий. И это еще не все!

И когда я начала рассказывать, как он, никогда не бывавший в городе, отыскал нюхом, как разведчик, ее дом, Витя уже стриганул из избы — справлять нужду. Затем я показала, где ему умыться и, если хочет, то и голову можно вымыть, и ноги — воды нагрето много… Когда Витя обмундировался во все чистое, свежее, сам отоспавшийся, глаз ясный, ласковый, выждала момент, когда мы остались одни.

— Милый ты мой солдатик! Добрый молодец! Наверно, даже самый лучший! — смутилась маленько, но быстро справилась с собой и уже вполне серьезно добавила: — Витя! Никогда не унижай себя, ни перед кем, ни в чем! Ты красивей, смелей и порядочней всех! Так и знай!

Обедали мы с тетей Любой и мужем ее — барином, это она точно определила. Сервировка стола — для него — была соблюдена лучшим образом, и его это ничуть не стесняло в присутствии нас, даже, наверное, наоборот. А в тете Любе наблюдалась какая-то рабская услужливость, что ли. Это меня поразило очень: тетя Люба! Такая видная, все умеющая, такая практичная и неустанная — и вот. Ну это, как теперь говорят, их проблемы. Не желала, не хотела, боялась я только единственного, чтоб Витя мой, привычный всегда, всем говорить правду, часто резкую, грубую, не в бровь, а в глаз… Теперь же был не тот случай — надо бы сдержаться, на эти два дня — и только. Но я не настолько хорошо и тонко знала своего Витю, больше любила, и потому не решалась сказать ему об этом прямо, а так хотелось только и сказать-то: «Витенька, сдержись. Завтра мы уедем к тете Тасе, послезавтра — домой, и без радости была любовь, разлука будет, как говорится, без печали. Другое дело — тетя Тася. Я так ее люблю и так мне ее жалко, и не знаю, чего бы сделала, только бы она поскорее выздоровела… Я очень хочу, чтоб ты с нею познакомился как можно скорее. Тетя Тася — замечательная и самая любимая тетушка! Ты только не петушись. Ты лучше меня матери сколько хочешь! Вон какой ты на это дело мастер! Потерпи до завтра. Завтра поедем к тете Тасе, навестим ее, поговорим, послушаем, ты поближе познакомишься. Потом я за билетами поеду — у меня же литерные талоны! Мы с тобой дальше поедем в купе, может даже только вдвоем. Мы же с тобой так вдвоем-то еще и не были… А барин этот и мне противен, но что тут поделаешь? Кому как…» И вдруг Витя резко, почти зло напомнил мне, что я не была на Днепровском плацдарме, что я… Конечно, ни на каком плацдарме я не была и вообще войну видела