Смутное время - Николай Иванович Костомаров

Двое дьяков, любимцы царя Афанасий Власьев и Богдан Сутупов, бросали их в народ; москвичи чуть не дрались за них между собою. Поляки, бывшие тут, хотели тоже приобрести что-нибудь, но им, по сознанию некоторых из свиты посольской, доставалось вместо монет несколько палочных ударов. Только простым казалось позволительным ловить эти деньги. Увидя стоявших знатных панов, Димитрий приказал бросить в них горсть червонцев, но паны не только не стали их ловить на лету, а когда к одному из них случайно два червонца упали на шапку, поляк хладнокровно сбросил их, как сор[386].

Вышедши из церкви, сам царь сказал послам: «Сегодня мы не можем пригласить вас на пир; мы очень устали от продолжительной церемонии, но завтра пожалуйте к нам к столу». В самом деле, в церкви обряд продолжался несколько часов и, когда вышли, уже был вечер. Сами послы и паны родственники, не привыкшие к долгому стоянию на ногах, потеряли было терпение и требовали стульев; но Афанасий Власьев сказал им от имени царя, что в церкви нельзя сидеть; сам царь сидел только по поводу коронования. Несмотря на то, паны не вытерпели и садились, а другие прислонялись спиною к образам. Об этом тотчас начались толки; русские тут увидали оскорбление церкви. Паны отправились домой, а вслед за ними приехал стольник и привез им множество разнородных кушаньев и напитков в золотых и серебряных сосудах.

Новобрачных повели в столовую избу, посадили на прежнем месте вдвоем и стали подавать кушанья. Когда подали третье кушанье, к новобрачным поднесли жареную курицу; дружко, обернувши ее скатертью, провозгласил, что время вести молодых. Сандомирский воевода и тысячский Василий Шуйский проводили их до постельной комнаты. Это было уже вечером. Брачный праздник не остался без зловещего предзнаменования: у царя из перстня на пальце выпал дорогой камень и не могли отыскать его[387].

X. Пять дней после свадьбы. – Пиры. – Споры с послами. – Толки в народе. – Презрение царя к доносам. – Привидение

Настала пятница; был день святителя Николая. С утра заиграли трубы, заколотили в бубны и накры; зазвонили колокола по всей Москве. Пушкари палили из наряда ради царской радости. Государь отправился в мыльню по русскому обычаю, но без жены.

Послы ожидали, что их позовут к обеду, и заранее сказали приставам, что они желают, чтоб их посадили за одним столом с царем, затем что они представляют лицо короля Сигизмунда: как бы сам Сигизмунд был на свадьбе у московского царя. Немного времени спустя явился к ним дьяк Грамотин и от царского имени приглашал послов на хлеб на соль.

– Мы не сомневаемся, – сказал Олесницкий, – что будем пожалованы прилично нашему званию, как послы короля, брата государя вашего, местом за собственным его столом.

Грамотин отвечал:

– Никому не возможно сидеть за одним столом с нашим цесарем, кроме его самого и царицы нашей.

– И у нас, – сказал Олесницкий, – не сидели никогда послы за одним столом с королем, но по случаю обручения король, из братской дружбы, почтил вашего посла местом у стола своего вопреки прежним обычаям, будучи уверен, что и великий государь ваш так же поступит; и нам строго приказано, чтоб мы этого домогались и иначе не поступали. Донеси об этом думным боярам и нам сюда ответ принеси через час. Если бы нам не было указано такое место, каким король почтил посланника вашего государя, то нам пришлось бы назад уезжать. Лучше заранее узнать.

Грамотин сказал: «Сообщу государю и принесу ответ». Через час он воротился, проговорил целый титул царский, приглашал от имени царя к столу и сказал:

– Думные бояре назначили тебе, пане мологосский, место близ самого царского стола, но за другим столом, против того, как и ваш король почтил посланника его цесарского величества Афанасия; а тебе, староста велижский, будет место у другого стола, по прежним обычаям, но будет вам чести больше, чем прежним послам.

Послы отвечали, что староста велижский, как второй посол, соглашается сидеть на обычном месте, где сидели прежние послы; а Олесницкий, старший посол, требует непременно, чтоб его посадили за одним столом с царем, а не за отдельным.

На том и разошлись. Грамотин ушел, не сломивши упорства послов. Чрез полчаса приехал к ним Афанасий Власьев и сказал: «Его цесарское величество, по братской дружбе к брату своему, жалуя вас, послов его, посылал к вам думного дьяка Ивана Грамотина звать на свою царскую радость к столу своему и указывал вам места по достоинству вашему, как послам брата своего; но вы тех мест не принимаете, и один из вас хочет сидеть непременно за одним столом с цесарем, затем что я сидел за одним столом с королем; но это дело сталось потому, что у вас и цесарский, и папский посланник сидят за одним столом с королем, так и меня не приходилось в ином месте посадить; а наш цесарь не только не меньше папы и цесаря римского, а еще поболее. У нашего преславного цесаря каждый поп, как у вас папа!»

Эта резкая выходка должна была, по-видимому, вывести из терпения панов; но они удержали гнев свой и только объяснили, что король Сигизмунд посадил Афанасия с собою не по прежним обычаям, как всегда обращались с московскими послами, а по особой братской любви к настоящему московскому государю. «Допустивши Афанасия до чести, равной с посланниками цесарским и папским, король, – говорили послы, – уверен был, что за эту честь если бы не только двоих, но десять послов прислал он из Польши в Москву, то московский государь всех бы десять посадил с собою за стол!»

Власьев не стал входить в дальнейшие прения, но сухо и решительно спросил: «Желают ли послы ехать к цесарю?»

– Не поедем! – так же решительно отвечали послы. – Мы недовольны теми местами, которые ты нам объявил от имени государя своего.

И они не поехали. Пир начался в Грановитой палате без них. Приглашены были все родственники Марины. В Золотой палате угощали других поляков из свиты Марины и офицеров отряда, находившегося в Москве на службе. Было там человек полтораста. Мнишек, как увидел, что послов нет, и осведомился, что за причина, скрепя сердце сказал царю: «Если послам его королевского величества не оказать чести, как они требуют именем короля, то и я не могу быть за столом!» Царь не поколебался и остался на своем. Мнишек вышел из залы.

Пир продолжался до вечера.

Для царственных особ устроено было