Смутное время - Николай Иванович Костомаров

от короля состояли из кубков, роструханов, раковин, серебряных изображений деревьев и виноградных ветвей, корабля с серебряною пушкою; от себя послы поднесли ей чарку с жемчугом, бриллиантами и рубинами, два ожерелья из алмазов и рубинов, бриллиантовые серьги и золотую цепь с каменьями и жемчугами. После обычных приветов Афанасий Власьев сказал им:

«Его цесарское величество зовет вас, послов его величества короля, к столу хлеба-соли есть».

«Мы очень рады сделать угодное государю и не пренебрегаем хлебом-солью, дожидаем уже несколько дней этого, и готовы были находиться при столе его, но государь не хотел дать одному из нас места с собою, как его королевское величество посадил за своим столом посланника его Афанасия. Это причиною, что хотя ваше господарское величество прежде приглашали нас на хлеб на соль, а мы не были; и теперь нам неприлично быть, если ваше господарское величество не почтите в нас особу его королевского величества и не укажете места за одним столом с собою».

Димитрий отвечал им на эту речь:

«Я короля польского на свадьбу к себе не просил. Иначе сумел бы почтить местом вас в особе его величества; только вы сядете за мой стол как послы».

Олесницкий хотел было возражать, но царь обратился к воеводе, отвел его в сторону, поговорил с ним, потом воевода подошел к послам и тихо стал их убеждать, чтоб они не спорили о местах. Послы ссылались на свою инструкцию. Мнишек сказал:

«Не держитесь слишком строго инструкции на этот раз, чтобы не привести в затруднение других дел его величества и Речи Посполитой. Я уверяю ваши милости, что теперь можно очень многое у него вытребовать для пользы короля и Речи Посполитой».

После усиленных просьб со стороны Мнишека, Олесницкий сказал наконец:

«Сами собою мы не смеем отступить от инструкции; но если его господарское величество даст нам письменное свидетельство к королю, что мы не хотели отступать от инструкции и делаем это по уверениям и обещаниям с его стороны, что от этого произойдет много пользы для Речи Посполитой и его величества короля, – а твоя милость, пан воевода, заступишься за нас пред королем, чтоб не казалось, что мы хотели тем унизить достоинство его королевского величества, – тогда примем место, которое, как пан воевода говорит, нам назначено, не желая приводить в затруднение дела его величества короля и Речи Посполитой».

Пир в этот день был в Грановитой или в Столовой палате (кажется, в Грановитой)[388]. Посол Олесницкий сел на правой стороне от царя близ самой особы его, но за особенным столом; прислуживал ему стольник. За царским столом на серебряных седалищах сидели Димитрий и Марина. И царь, и царица были одеты в этот день в платье польского покроя, с коронами на головах. По правую руку от царицы сидели знатные госпожи польские и русские; но столы расставлены были так, что русским приходилось сидеть спиною к царю, тогда как иноземцы сидели к нему лицом[389].

Обед продолжался несколько часов с разнообразными церемониями, принятыми при Московском дворе. Царь несколько раз посылал в золотых чарках разные напитки гостям, а стольники, поднося их, говорили: «Его царское величество жалует тебя!» Подавали тринадцать перемен мясных кушаньев; тут были жареные тетерева, обложенные лимоном, заячья голова с мелко искрошенным мясом под нею, баранина в борще, курица с белою кислою подливкою, курица с желтою подливкою, пироги с бараниной, пироги с свиным салом, пироги с яйцами, с творогом, огромные медовые пироги, начинка с бараньею внутренностью, крошеное легкое с крупою и с медом, перцем да шафраном, кушанье, называемое по-московски «мех». Затем следовали, по обычаю, сласти: разные варенья, печеный с медом хлеб, также хлеб кусками, политый сотовым медом, и длинные прутья корицы. Музыка гремела в продолжение всего обеда. Мнишек не садился за стол, но, снявши шапку, стоял пред царем и царицею. Все смотрели с удивлением на это унижение старика, который в прошедшие дни то и дело что жаловался на нездоровье. Мнишек был в восторге, дождавшись возвышения своей крови, видя корону на голове дочери… Также знатная пани Тарлова весь обед стояла за Мариной и прислуживала ей. Димитрий, при громе музыки, провозгласил чашу за здравие королевского величества, а послы должны были сойти со своих мест и получить из царских рук для испития заздравную чашу. Замечательно, что после этого длинного обеда, когда послы ушли в свое помещение, им еще принесли обильный ужин. Но полякам очень не нравились московские бессольные кушанья: иные находили, что их нельзя в рот взять. При конце обеда Димитрий приказал явиться в залу послам, которых отправлял в Персию; они как будто приходили перед отъездом на прощанье ударить челом царю и царице. Это он сделал для того, чтоб показать свое великолепие и дружбу с соседними государствами. «Я, – говорил он, – посылаю послов к королям французскому и английскому, в Венецию и к итальянским князьям!» По окончании пира Димитрий ушел в свой деревянный дворец; поляки провожали его по переходам; он остановился вновь на дворе, – тогда накрапывал дождик; над ним и над его супругой держали китайчатый балдахин; вынесли сорок две пары кречетов: ими издавна щеголяли перед иноземцами московские государи. Димитрий показывал их полякам и заметил: «Я уже триста пар послал таких польскому королю». – «Неправда, – заметили между собою поляки, – не посылал, а так только, для магнифиценции выдумывает!»[390]

В понедельник был опять пир, и уже совсем на польский образец. И царь, и царица были одеты по-польски, поляки прислуживали; из русских было только двое: князь Василий Рубец-Мосальский и Афанасий Власьев. После обеда были танцы. Димитрий, в богатом наряде, начал танец с царицею; потом танцевал воевода. Марина танцевала чрезвычайно изящно: никто из дам не мог сравниться с нею по живости движений и по благородству осанки[391]. Танцующие прежде всего попарно подходили к царской руке, а потом шли танцевать, снявши шапки. Только послы танцевали в шапках в знак своего величия, но снимали их, когда случалось в танцах проходить мимо царя. Все кланялись, когда, танцуя, проходили мимо царя и царицы. Бал продлился до солнечного заката. Царь объявил, что в следующее воскресенье будет за городом устроен турнир, и польские паны в восхищении ожидали дня, когда они будут ломать рыцарские копья в честь новобрачных.

Тогда случилось вот что: в этот же самый день к царскому столу подавалась телятина; нашлись из царских поваров такие, что не захотели себя поганить приготовлением яства, по их мнению, запрещенного церковью. Они вышли на площадь, роптали пред