Смутное время - Николай Иванович Костомаров

В эти веселые дни по всей Москве был необычный шум: по улицам московским поляки скакали на лошадях, стреляли из ружей на воздух, пели песни, танцевали… В Кремле между соборами устроен был сруб; на нем гремели тридцать четыре трубача и тридцать четыре человека били в бубны и накры[393]. «Крик, вопль, говор неподобный!» – восклицает летописец[394]. Благочестивые люди крестились и отплевывались от этой бесовщины. «О, как огнь не сойдет с неба и не попалит сих окаянных!» – говорит одно современное описание. Привыкшие жить со звоном колоколов, обращаться беспрестанно между монахов и монахинь, видеть нравственное достоинство жизни в одном монастыре, москвичи с омерзением смотрели вообще на мирское веселье. Если они сами предавались веселости, и часто очень грязной, то все-таки признавали это грехом; притом свои приемы были для них привычны, а чужие бросались в глаза: их соблазняло то, что люди плясали, играли и еще утверждали, что эти забавы не противны Богу. В понятии московских людей обычаи страны слились в одно с церковными; многое, что не имело никакого отношения к церковному строю, почиталось ими за установления святых отец. И вот раздались такие толки, рассеваемые агентами Шуйского: «Что это за царь! По всему видно, что он не настоящий сын Ивана: обычаев старинных не держится, ест телятину, в церковь ходит не так прилежно, как прежние цари, и перед образами не очень низко поклоны кладет, в баню не ходит; хоть каждый день бани топятся, а он со своей еретичкой-женой спит да так, не обмывшись, и в церковь идет, а за собою ведет поляков, а они собак вводят в церковь: святыня оскверняется… Нет, он не может быть истинный Димитрий!» Нашлись и такие, что стали вспоминать добрым словом царя Бориса. «Вот, – говорили, – царь был так царь: родной отец!»

Подслушали подобные речи, схватили одного крикуна, донесли царю. Сначала Димитрий, по своей вспыльчивой натуре, думал сурово поступить с возмутителем и подвергнуть его обычной пытке, чтоб разведать, откуда он получил внушение говорить так в народе, а потом одумался, и, когда сказали ему, что говоривший был пьян, Димитрий посоветовался с боярами, может быть, тайными своими врагами, которые желали его усыпить, а может быть, и с друзьями, вторившими его собственным желаниям. Царь не велел трогать его. «Что за беда! – говорил он. – Пьяный болтал! А хоть бы и трезвый, то я не хочу беспокоить себя всякою глупою болтовнею». Поляки, напротив, тогда же советовали ему не пренебрегать этим; они подозревали, что кроется заговор, и предостерегали царя. Царь не слушался, говорил, что народ его любит, что он силен как нельзя более и не хочет думать ни о чем, кроме удовольствий и забав. Говорят, что в эти дни Димитрию было странное предзнаменование. Он лежал на постели и увидел, что к нему подходит фигура старика: царь вскочил – привидение исчезло; царь спрашивал у стоявших на карауле; никто не видал, чтоб кто-нибудь приходил к царю. Димитрий лег на постель и через час опять увидел, что к нему приближается старик и говорит: «Ты государь добрый, но за несправедливости и беззакония слуг твоих царство твое отымется от тебя». Видение исчезло. Димитрий позвал Бучинского, своего доверенного, и рассказал, что с ним было. Бучинский стал порицать безнравственность русского народа, приписывал ее невежеству в деле христианской веры и, как протестант, стал доказывать, что все спасение зависит от того, когда царь сам примет и распространит в государстве истинную веру, то есть реформатство. Об этом событии впоследствии рассказывал служивший в царской иноземной гвардии шотландец Жильберт своим землякам на родине[395]. Но Димитрия не столько тревожило это видение, сколько успокаивало другое предсказание: какой-то магик, астролог или гадатель, уверил его, что ему суждено царствовать тридцать четыре года.

Веселье продолжалось между тем по-прежнему во дворце. Во вторник пир был в покоях царицы. Здесь все было по-польски, так что когда послы вошли туда, то заметили, что посуда, мебель, одежды, прислуга и приемы – все было так точно, как обычно бывало в Кракове у польского короля. Музыка гремела. Напитки лились. После обеда, по обычаю, танцевали. Гости были веселы и довольны.

XI. Ночное совещание заговорщиков. – Легкомыслие поляков. – Новые предостережения царю. – Последний бал

Когда царь в упоении любви знать не хотел ни о какой опасности, в ночь со вторника на среду в доме Шуйского собирались званые гости. Кроме некоторых бояр и думных людей, которые с ним уже были в соумышлении, приглашено было несколько сотников и пятидесятников из войска, которое стянулось к Москве, чтоб идти к Ельцу; были тут кое-кто из гостей и торговых людей. Василий Шуйский излагал им общее дело в таком смысле: «С самого начала я говорил, что царствует у нас не сын Ивана Васильевича, а Гришка-расстрига Отрепьев; и за то я чуть было головы не потерял. Меня Москва тогда не поддержала! Но пусть бы он был не настоящий, да человек хороший, а то видите сами, до чего доходит! Он женился на польке и возложил на нее венец; некрещеную ввел в церковь и причастил! Роздал казну русскую польским людям и нас всех отдаст им в неволю. И теперь они уже делают что хотят: грабят нас, ругаются над нами, насилуют нас, святыню оскверняют… Собираются за городом с нарядом и с оружием будто на потеху, а в самом деле затем, чтоб нас, бояр и думных людей, извести, забрать в свои руки столицу; а потом придет из Польши большое войско, и поработят нас, и станут искоренять веру и разорять церкви Божии. Если мы теперь же не срубим дурного дерева, то оно скоро вырастет под небеса и все Московское государство пропадет до конца! И тогда наши малые детки в колыбели станут вопить и плакать, и жаловаться к Богу небесному на отцов своих, что они вовремя не отвратили неминуемой беды. Либо нам погубить злодея с польскими людьми, либо самим пропадать. Теперь, пока еще их немного, а нас много и они помещены одни от других далеко, пьянствуют и бесчинствуют беспечно, теперь можно собраться в одну ночь и выгубить их, так что они не спохватятся на свою защиту».

Собранные долго раздумывали; Шуйский чрез своих агентов давно подготовил себе партию, и люди этой партии были теперь у него. «Мы на все согласны! – сказали они. – Мы присягаем вместе жить и умирать! Будем тебе, князь Василий