Смутное время - Николай Иванович Костомаров

Шуйский сказал:

«Я для спасения веры православной готов теперь принять над вами начальство. Ступайте и подберите людей, чтоб были готовы. Ночью с пятницы на субботу чтоб были отмечены дома, где стоят поляки… Утром рано в субботу, как услышите набатный звон, пусть все бегут и кричат, что поляки хотят убить царя и думных людей, а Москву взять в свою волю; и так по всем улицам чтоб кричали. Народ услышит, бросится на поляков; а мы тем временем, как будто спасать царя, бросимся в Кремль и покончим его там[396]. Если не удастся и мы пострадаем, то купим себе венец непобедимый и жизнь вечную; а когда будем спасены, то вера христианская будет спасена вовеки»[397].

В заключение Шуйский и бояре надавали всем множество обещаний: сулили дворянам города в управление, повышения по службе, гостям и торговым людям льготы. Положили, чтоб после низвержения самозванца не мстить никому и не поминать старого.

У Шуйских были большие поместья и вотчины; из них они вызвали нарочно своих людей как будто для того, чтоб видеть царскую свадьбу[398], и они были им помощниками. Для исполнения замысла достаточно было и нескольких сот человек при беспечности царя. Бывшие с Шуйским имели у себя приятелей и слуг, которые были готовы идти за ними. Вступившие в заговор гости и торговые люди рассевали ненависть к полякам между торговым людом; дворяне – между дворянами и детьми боярскими, прибывшими в войске в Москву. Всего войска, конечно, нельзя было возмутить: его было, говорят, под Москвою тысяч до восемнадцати. Шуйский расчел, что нужно только, чтоб народ пустился бить поляков; а это было легко. Это отвлечет народ от Кремля; а как разделаются с царем, тогда можно будет именем оскорбляемой веры, при пособии духовенства уверить народ в справедливости убийства.

Между тем поляки сами невольно помогали врагам царя. Шуйский заранее сделал верный расчет на характер и нравы поляков, которые должны были приехать в Москву с Мариной. Он не ошибся. Поляки при каждом удобном случае высокомерно выставляли свое превосходство и с презрением отзывались о московских обычаях. Получив от царя предложение вступить в службу с хорошим жалованьем, они хвастались этим и кричали: «Ваша казна вся перейдет в наши руки!» Другие гордо побрякивали саблями, кричали: «Мы вам дали царя, Москве!» Эти выходки вызывали со стороны московских людей раздражения, ссоры и драки. В пьяном разгуле поляки бросались на женщин среди улиц, вытаскивали их из каптанов (экипажей), врывались в дома, где замечали красивую хозяйку или дочек. Особенно наглы были гайдуки и слуги панов, приехавшие с ними во множестве. Следует заметить, что они считались только поляками: это были русские и большею частью православные, потому что в то время в южных провинциях Польши не только простые люди, но даже многие паны не успели еще потерять предковской веры. Но московские люди с трудом могли признать в них единоверцев, по разности обычаев и обыденных приемов жизни, входивших, по московским понятиям, в область предписываемого религиею. Когда вспомним, что польское правительство то и дело что издавало распоряжения о прекращении своевольств в южных областях, то нетрудно понять, почему прибывшие с панами отличались в Москве таким буйством. Когда еще тогдашний царь был претендентом и находился в Польше, когда между панами было разномыслие – помогать ли ему или нет, многие склонялись к желанию не мешать Димитрию набирать полки в Польше именно в надежде сбыть в Московское государство беспокойных удальцов и забияк из польских провинций. Неудивительно, что эти «гультаи» успели раздражить против себя туземцев, даже самых преданных и верных царю Димитрию[399].

Утром в среду, после совещания, каждый из заговорщиков сходился с приятелями, знакомыми и вербовал их в число соучастников. Они сновали по городу и по рынку, толкались в народных сходках и возбуждали народ против поляков. В это время из Кремля повезли большие пушки; только огромную Царь-пушку тогда не двинули с места[400].

Пушки везли за Сретенские ворота. Там уже множество рабочих рук насыпали вал и строили сруб: предполагалось сделать примерную крепость для потехи; царь прикажет одним брать, а другим защищать. Подобные забавы были уже не в первый раз, но никогда еще не затевались они в таком большом размере, как теперь. Димитрий хотел удивить всех на этот раз. В то же время велено приготовлять на поле обед и попойку для народа: царь хотел, чтоб все веселились. Поляки толковали и хлопотали о рыцарском турнире в честь новобрачной царственной четы. Это было кстати заговорщикам. «Смотрите, – говорили они народу, – что это затевают нехристи! Это они собираются извести всех бояр и московских людей, которые сойдутся на их проклятое игрище; одних перебьют, а других перевяжут; и дворян, дьяков, и гостей, и всех лучших людей возьмут и отвезут к королю в Польшу; а потом придет сюда большое королевское войско и покорит нас, и станут искоренять истинную православную веру и вводить еретичество – скверную и проклятую веру латинскую и лютерскую, на погибель душ христианских. Запасайтесь, братцы, оружием, чтоб не даться в руки неверных». Некоторым не говорили о царе ничего, другим же хулили царя. «Разве не видно, что он еретик: повенчался с еретичкой-полькой и некрещеную причащал; с поляками бражничает, пляшет и обычаю нашего не держится, в платье польском ходит. Он с ними заодно; его поляки сюда прислали, чтоб веру нашу истинную искоренить и нас в польскую неволю отдать!» Тогда, конечно, рассевали в народе слух, будто царь ругается над православною святынею, как говорит народная песня:

А местные иконы под себя стелет,

А чудны кресты под пяты кладет[401].

Большая часть тех, к которым обращались такие речи, не имела еще вражды к царю и готова была служить ему; но поляков за их наглости побить многие были не прочь.

Между тем во дворце занялись делами. Послов пригласили на совещание с боярами о деле, касавшемся войны с неверными. Но у бояр было на уме другое: они знали, что из совещаний с поляками ничего не выйдет; пышно-фразистая речь Олесницкого не привела их в восторг. Послы не предлагали ничего, а, изливши свои чувства, ждали предложения от бояр. По этому поводу зложелатель поляков, Татищев, сказал: «Быть может, король хочет нас только выведать, а потом ничего не делать; так это ложь и обман будет». Послы не вдались в объяснения по