Смутное время - Николай Иванович Костомаров

трупу злодеи доберутся до царицы. Заговорщики разломали двери. Осмольского положили ружейными выстрелами и изрубили в куски. Придворные дамы Марины сбились в кучку. Одна из дам, старуха пани Хмелевская, пораженная нечаянно пулею, направленною в Осмольского, лежала, истекая кровью.

Москвитяне, говорит иностранный современник[423], тотчас, как увидели женщин, так и показали, что они народ бесстыдный, не имеющий понятия о чести, стыде и приличии.

– Говорите, польские… где царь? Где полька его, царица?

Гофмейстерина сказала в ответ:

– Вам лучше это знать, где вы его дели; мы за ним не караулим.

– А, – закричали москвичи, – вот мы вас всех!..

И они стали делать разные непристойности[424]. Такие сцены были, конечно, в порядке вещей, после того как Шуйский так был неразборчив в выборе сообщников, что для умножения их числа выпустил из тюрем преступников. Но тут прибежали старшие бояре и стали разгонять толпу; не то чтоб у них действовало человеколюбие и сострадание, говорит поляк современник[425], а они боялись истреблять знатных поляков и женщин, чтоб потом не навлечь войны и мщения от Польши. Шуйский рассчитывал, что если половину поляков и побьют москвичи, зато бояре оберегут некоторых и потом будут представлять это к своему оправданию.

Бояре приказали всем идти за ними, отвели их в особый покой и приставили к ним стражу.

В то время раздались крики: «Нашли, нашли еретика!»

Царь, упавши, лежал несколько времени без чувств, его поднял один алебардщик, Вильгельм Фирстенберг, и потом подбежали к нему стрельцы, отлили водою и отнесли на каменный фундамент сломанного, по приказанию Димитрия, Борисова деревянного дома. Таким образом, ему приходилось, окровавленному, бороться со смертью и молить себе защиты и спасения на том месте, где без малого за год не вымолили себе жизни Борисова жена и ее сын. Царь долго не мог прийти в себя, только жалобно стонал от боли. Наконец собрал силы и, увидя, что его окружают стрельцы, говорил им:

«Обороните меня от злодеев Шуйских, Христа ради! Мои милые православные! Ведите меня к миру на площадь перед Кремль. Я вас вознесу выше всех… и боярских жен и детей отдам вам в неволю, и все их имущество ваше будет!»

Стрельцы обещали. Вдруг заговорщики, отыскавши след пропавшей было для них жертвы, бросились туда с ружьями, рогатинами и топорами. Они яростно кричали. Стрельцы закрыли своего царя, стали в строй и дали залп. Нескольких дворян положили. Это до того отбило у других охоту лезть на Димитрия, что заговорщики отступили и готовы были разбежаться. Тут много было народа, вовсе не способного жертвовать собою. Но Василий Шуйский остановил их.

«Разве вы думаете, что спасетесь? – говорил он. – Это не таковский человек, чтоб забыл обиду! Дайте ему волю, так он запоет иную песню: он перед своими глазами всех вас замучит. Это не простой вор – это змий свирепый! Задушите его, пока он еще в яме, а как выползет, то нам горе, и женам нашим, и детям».

Заговорщики послушались совета и опять было приступили. Стрельцы приложились к ружьям. Тогда кто-то закричал:

«Когда так, идем же в стрелецкую слободу, побьем их стрельчих и стрельчат, если они, б….ы дети, не хотят выдать вора, обманщика, злодея!»

– Дело! Идем! – закричали другие.

И заговорщики поспешно повернулись, показывая вид, что спешат в стрелецкую слободу. Любовь к женам и детям, говорит современник[426], пересилила все приманки, которыми надеялся склонить их царь. Они, поговоря между собою, расступились и оставили Димитрия одного.

Бояре и заговорщики подошли к нему, подняли и понесли в деревянный дворец как бы для допроса. Недавно еще нарядный и опрятный, дворец теперь был страшно окровавлен и загрязнен. В сенях лежали трупы убитых музыкантов и пахолят. Алебардщики стояли безоружные под стражею и не смели поворотить языка. Им сказали московские люди: если пикнете, то и пропали. Димитрий посмотрел на них жалобно, вздохнул и прослезился. Его унесли в другую комнату. Когда толпа исходила на лестницу, Вильгельм Фирстенберг не утерпел, вошел за думными людьми и пробрался в ту комнату, куда внесли царя. Он хотел дать ему понюхать какого-то спирту, чтоб поддержать в нем сознание[427]. Но кто-то из толпы ударил его алебардою и повалил, мертвого, к ногам Димитрия.

«Эти собаки-иноземцы, – говорили тогда, – и теперь не оставляют своего воровского государя! Надобно их всех побить!» Но знатные бояре не попустили перебить иноземцев.

Принялись за Димитрия. «Еретик ты окаянный! – кричали заговорщики. – Что, удалось тебе судить нас в субботу?» – «Он Северщину хотел отдать Польше», – кричали одни. «Латинских попов привел!» – говорили другие. «Зачем взял нечестивую польку в жену и некрещеную в церковь пустил?» – кричали третьи. «Казну нашу московскую в Польшу вывозил!» – замечали четвертые[428]. Сорвали с Димитрия кафтан и надели на него дырявую гуньку. «Смотрите, – говорили москвичи, – каков царь-государь всея Руси самодержец! Вот так царь!» – «О, у меня такие цари на конюшне есть!» – сказал какой-то боярин. Тот тыкал ему пальцем в глаза, другой щелкал его по носу, третий дергал за ухо…

Один ударил его в щеку и сказал: «Говори, б…. сын, кто ты таков? Кто твой отец? Как тебя зовут? Откуда ты?»

Димитрий говорил: «Вы знаете, я царь ваш и великий князь Димитрий, сын царя Ивана Васильевича. Вы меня признали и венчали на царство. Если теперь еще не верите, спросите у моей матери, – она в монастыре, спросите ее, правду ли я говорю; или вынесите меня на Лобное место и дайте говорить».

Тогда князь Иван Голицын крикнул во всеуслышание: «Сейчас я был у царицы Марфы; она говорит, что это не ее сын: она признала его поневоле, страшась смертного убийства, а теперь отрекается от него!» Эти слова были тотчас же переданы из окна стоявшей толпе. Шуйский между тем ездил верхом на дворе и тут же подтверждал, что единственный сын царицы Марфы убит в Угличе, а другого сына у нее не было. Он торопил поскорее убить вора. Ему нужно было, покончив с Димитрием, остановить народное буйство против поляков.

– Винится ли злодей? – кричала толпа.

– Винится! – отвечали из дома.

– Бей, руби его! – раздавалось в толпе.

– Что долго толковать с еретиком! – сказал дворянин Григорий Валуев. – Вот я благословлю этого польского свистуна.

Он выстрелил в Димитрия из короткого ружья, которое у него было под армяком. Пуля убила его сразу. Тогда москвичи бросились на труп и били его палками, камнями, топтали ногами, кололи ножами… А потом обвязали ему веревкою ноги, зацепили еще иначе срамным образом[429] и стащили