Смутное время - Николай Иванович Костомаров

товарищи их, вам, послам от Сигизмунда, короля польского и великого князя литовского, велели сказать: в государстве вашего государя известно было, что по смерти Ивана Васильевича, царя и государя нашего, малолетнего сына Димитрия по причине злых людей не стало на свете. Но скоро после того монах Григорий, Богданов сын, будучи дьяконом, впал в чернокнижие и убежал от наказания в Литву, государство вашего государя, и там назвался царевичем Димитрием Ивановичем, обманул и вас, и нас, а люди ваши вошли с ним в московские пределы; тогда мир наш взбунтовался и, как царя Бориса Федоровича не стало, принял к себе царем; и он, будучи на государстве, воровал, бесчинствовал, хотел веру нашу христианскую искоренять и ввести еретическую веру. А царица, которую он называл своею матерью, объявила боярам, и все, узнавши его, не хотели более того терпеть и убили его. Вор уже не жив. Но вы, как прибыли от государя и ото всей земли своей послами, то не бойтесь никакой беды: бояре приказали строго вас охранять, а вас велели остеречь, чтоб вы к старосте саноцкому и людям его и к другим не вмешивались, потому что они не с вами, а вы не с ними пришли. Они с воеводою сандомирским сюда приехали, хотели Москву заесть и всякие обиды чинили русским людям».

На эту речь отвечал Гонсевский такими словами:

«Правда, было у нас известие, что после великого государя вашего Ивана Васильевича остался сын Димитрий, и слышали мы, что Борис приказал его тайно убить. Но когда явился этот человек в наших государствах, то доказывал, что он истинный Димитрий Иванович и что Бог его чудесно избавил от смерти. Люди наши как прежде жалели, слыша о смерти Димитрия, так потом радовались, увидя его живого; а ваши люди и думные бояре посадили его на государстве. Теперь, как ты говоришь, узнали вы, что он не истинный Димитрий, и убили его. Нам до этого дела нет: пусть вам Бог помогает по правде вашей! Мы, послы, уверены в своей безопасности, ибо не только в христианских, но и в бусурманских государствах охраняют безопасность послов. Впрочем, благодарим бояр за расположение. Что же касается до старосты саноцкого и других людей, подданных его королевского величества, которые приехали с воеводою сандомирским, то они сюда прибыли не на войну, не с тем, чтоб овладеть Москвою, а на свадьбу, будучи приглашены тем, кто у вас был государем, и вами самими чрез посла вашего; они не имели ни малейшей догадки о том, чтоб это был не истинный Димитрий, не делали никаких бесчинств. Если же кто-нибудь из низшего звания людей сделал что-нибудь дурно – никто за виновных не стоит; но нельзя же всем терпеть за одного. Поблагодарите же бояр за их расположение и передайте от имени нашего желание, чтоб они постарались остановить пролитие крови людей его величества короля нашего, ни в чем не винных и обеспеченных миром. Сохрани Бог, если станут их мучить перед нашими глазами; тогда мы не только не можем удержать нашей челяди, но и сами не станем смотреть на пролитие крови наших братьев, а должны будем с ними все умирать; а что из этого вперед может выйти, думные бояре могут сами легко рассудить»[442].

Когда Нащокин принес эти слова боярам, Мстиславский, Шуйские и другие с большим рвением побежали по улицам останавливать кровопролитие. Шуйский побежал в Белый город, где, как услышал, москвичи бились с Вишневецким.

Князь Константин Вишневецкий помещался в Белом городе во дворе Стефана, господарича молдавского, недалеко от стены, близ одной из воротных башен. Услышав тревогу, он собрал свою дружину, которая состояла у него из четырехсот человек с лишком, и хотел проникнуть в Кремль на помощь царю и воеводе, соображая, что они в опасности. Но ему пришлось скоро повернуть назад: за многолюдством нельзя было пробиться туда. Притом по улицам в некоторых местах были сделаны рогатки и навалены бревна[443].

Городские ворота, соседние с его домом, были заперты; князь догадался, что москвичи хотят не выпустить поляков из города. Он выстроил свою конную дружину, частью на улице перед двором, а частью в самом дворе, и объявил, что надобно защищаться до последней капли крови, если москвичи нападут на них. Москвичи напали. Вишневцы храбро отбивались. Но прибывали свежие толпы москвичей. Скоро Вишневецкий увидел, что невозможно держаться с лошадьми в тесном месте, и завел всю свою дружину во двор. Москвичи ворвались во двор, овладели службами; но в главном доме заперлась дружина Вишневецкого и стреляла по ним беспрестанно, то появляясь в окнах и дверях, то быстро исчезая. Вишневцы как будто насмехались над москвичами: вышвырнут какую-нибудь золотую вещицу или одежду из окна, чернь бросится на нее, а из окон по ней дадут залп и положат многих. Раза три они появлялись на переходах и показывали вид, как будто сдаются. Москвичи бросаются на крыльцо; тогда вишневцы пустят по толпе сорок или пятьдесят зарядов и кладут москвичей десятками. Москвичи достали пушку, но пушкарь у них был так неискусен, что навел очень низко, и как выпалил, то повалил своих. Однако толпа все более и более прибывала; заняли вблизи башню и оттуда начали пускать стрелы и пули. Поляки увидели, что как они ни храбрятся, а все-таки до них доберутся. На выручку им прибежал Василий Шуйский и с ним Иван Никитич Романов; они разогнали народ. Шуйский закричал, что если поляки сдадутся, то им не будет ничего дурного, и в уверение поцеловал крест, снявши с груди. Тогда Вишневецкий, полагаясь на крестное целование, приказал своей дружине положить оружие. Шуйский вошел в дом и заплакал, как оглянул кругом место битвы и увидел убитых москвичей, которые напрасно рвались овладеть воинственным князем. Вишневецкого со всею храброю его челядью отвели в дом Татищева. Лучших лошадей, лучшие вещи они успели захватить с собою: остальное было ограблено[444]. Сам Шуйский провожал их и охранял от народной ярости и мщения за множество русских, убитых в свалке.

Поляки говорят, что их самих погибло очень мало, а москвичей очень много. Одни полагают (преувеличенно) число русских убитых до трехсот, другие – до четырехсот, те же, которые не знали меры желанию прихвастнуть этим делом храбрости, – даже до тысячи[445]. Вишневецкий потерял, по одним – девятнадцать[446], по другим – семнадцать человек[447].

Но самая отчаянная резня происходила на Никитской улице в Белом городе. Здесь по преимуществу помещались как приехавшие с царицею, так и состоявшие на