Смутное время - Николай Иванович Костомаров

царицы и побежал по коридору в свой дворец. Вошедши в сени, увидел он Димитрия Шуйского, – этот, вероятно, забежал вперед, чтоб обмануть царя и не дать ему уйти впору. «Что это за звон?» – спросил Димитрий. «Пожар в городе!» – сказал Шуйский. Было в обычае, что сам царь ездил на пожар. Димитрий направился опять в покои жены, вероятно, на короткое время, чтоб успокоить жену, потом ехать на пожар. Набатный звон раздавался уже в Кремле у него над ухом. Он слышал крики на дворе, воротился во дворец и столкнулся с Басмановым. «Поди узнай, что это такое», – сказал царь. Басманов отворил окно, увидал пред собою разъяренную вооруженную толпу; она бегом спешила во двор и уже наполняла двор. Басманов спрашивал из окна: «Что вам надобно? Что это за тревога?»

Толпа закричала: «Отдай нам своего царя вора. Тогда поговоришь с нами!»

Басманов бросился к Димитрию и закричал: «Ахти мне, государь! Сам виноват! Не верил своим верным слугам! Бояре и народ идут на тебя!»

Тут проскочил мимо алебардщиков, стоявших на лестнице, казенный дьяк Тимофей Осипов и явился перед царем. Вероятно, его пропустили, потому что он был без оружия. Он сказал: «Ну, безвременный цесарь, проспался ты? Выходи давать ответ людям. Велишь себя именовать непобедимым цесарем, что Богу противно и грубно. А ты не цесарь; ты вор, расстрига Гришка Отрепьев, чернокнижник, еретик, обругатель православной веры».

Он стал было поражать царя словами Св. Писания, но Басманов рассек его саблею. Этот дьяк был известен по своей набожности и постничанью, он хмельного в рот не брал. Он соблазнился особенно тем, что Димитрий венчался с Мариною и православным людям приходилось давать крестное целование еретичке латинской веры. Осипов хотел принять мученический венец за правду, исповедался, причастился Св. Тайн и пошел на обличение «расстриги»[414].

Тело дьяка выбросили за окно. Толпа подходила к крыльцу.

– Запирайте двери, мои верные алебардщики, не пускайте! – кричал Димитрий.

Но он, как видно, не знал, что алебардщиков только тридцать человек, и они не могли удержать толпы. Кроме них было во дворце человек двадцать с небольшим слуг да музыкантов – народ все не воинственный. Шуйский слез с коня, поцеловал двери Успенского собора, а потом указал толпе заговорщиков на дворец и сказал:

– Кончайте скорее с вором Гришкою Отрепьевым! Если вы не убьете его – он нам всем головы снимет.

Алебардщики стали было у входа; по ним дали несколько выстрелов. Они увидали, что не в силах защищаться. Половина побросала оружие и разбежалась; пятнадцать поднялись по лестнице в сени и пропустили за собою толпу, которая бросилась на лестницу.

– Государь, спасайся, – сказал Басманов, – а я умру за тебя! Царь бесстрашно выступил вперед в сени и закричал: «Подайте мне мой меч!»

Но тот, кто носил звание великого мечника и хранил его меч, не явился с этим мечом к своему царю.

Алебардщики стояли в сенях со своим оружием. Царь выхватил у одного из них, Вильгельма Шварцгофа, алебарду, подступил к наружным дверям и закричал толпе:

– Я вам не Борис!

Из толпы выстрелили. Димитрия не зацепила пуля. Басманов выступил вперед, заслонил царя собою, сошел несколько ступеней вниз по лестнице и говорил боярам: «Братья, бояре и думные люди! Побойтесь Бога, не делайте зла царю вашему, усмирите народ, не бесславьте себя!»

На него кинулся Михайло Татищев, сказал ему крепкое слово[415], а потом ударил Басманова длинным ножом прямо в сердце. Басманов покатился с лестницы. Другие выбросили труп Басманова напоказ народу.

Димитрий, притворивши дверь, высунулся из нее, начал махать алебардою на обе стороны и кое-кого зацепил. Но заговорщики стали стрелять. Димитрий отступил. Двери заперли. Сильным натиском и ударами топоров заговорщики выломали их. Царь с алебардщиками ушел в переднюю комнату и там заперся. Заговорщики стали ломать следующую дверь. Царь бросил алебарду, схватил себя за волосы, побежал по переходу к жениным покоям, но с той стороны пробраться было невозможно: сени и вход с другой стороны царицыных покоев были заняты толпою. Царь не вошел к жене, а только через окно закричал к ней: «Мое сердце, – здрада (измена)!» – и бежал, по одним известиям, в каменный дворец, по другим – назад в деревянный, и заперся в уго́льной комнате, где он обыкновенно купался[416].

Выхода не было. Он глянул в растворенное окно, увидал вдали стрельцов на карауле. Тут ему пришла мысль выскочить в окно, спуститься по лесам, приставленным к стенам ради предполагаемой иллюминации, и отдаться под защиту народа. «Если б ему удалось, – говорит иностранец[417], – благополучно соскочить и уйти, – он бы избавился от беды: народ перебил бы господ заговорщиков; народ не знал о заговоре, слышал, что поляки хотят убить царя, и бросился поэтому бить поляков; даже многие из тех, что бросились тогда в Кремль, думали, что они идут спасать царя от поляков». Димитрий прыгнул из окна, но споткнулся на лесах и оборвался на землю[418], на житный двор. От окна до земли было очень высоко: тридцать футов. Царь разбил себе грудь, вывихнул ногу, зашиб голову[419] и лишился на время чувства[420].

Заговорщики сломали другую дверь, пробежали по комнатам дворца и никого не нашли. Они отняли у алебардщиков их брошенное оружие и приставили к ним стражу. Толпа бросилась в каменный дворец, хватала все, что ни попадалось под руки, – золото, серебро, жемчуг, платья; обдирали обои, ломали мебель; другие старались спрятать себе в карман что-нибудь из общей добычи. Искали царя – и не находили его.

Между тем Марина пробудилась от набатного звона и крика, вскочила, не нашла близ себя мужа, поняла, что происходит что-то странное, надела юбку и, с растрепанными волосами, бросилась из своих комнат. Догадавшись, в чем дело, она бежала в беспамятстве в нижние покои каменного дворца под своды и сначала бессознательно хотела укрыться в каком-то темном закоулке. Но ей, одинокой, стало страшно в этом убежище. До нее долетал треск выстрелов, набатный звон, грозные крики толпы[421]. Постоявши немного в этом месте, Марина выскочила оттуда, поднялась вверх и наткнулась на толпу москвичей, бегавших по дворцу и по переходам. Ее не узнали, столкнули с лестницы и не обратили на это внимания. Когда толпа пробежала, она скоро ушла назад в свой дворец к придворным дамам[422]. Все они стояли вместе в страшном ожидании. Из мужчин был один только юноша, паж Марины Осмольский. Двери заперли. Осмольский стал у дверей с саблею и говорил, что только по его