Смутное время - Николай Иванович Костомаров

После этого совещания послы отправились к Тарлу обедать. Царица в этот день давала пир московским боярам и боярыням. Она была одета по-русски и старалась привлечь к себе гостей своею любезностью. В ее наружности, в ее обращении, чрезвычайной внимательности к собеседникам, простоте, соединенной с сознанием величия, было столько обаятельного, что самые враги, дышавшие против нее злобою, проникались к ней уважением[402].

К вечеру в этот день показались признаки страшной тучи, находившей на беззаботную веселость царственной четы и гостей ее. Паны, пировавшие у Тарла, окончивши обед, принялись танцевать. Вдруг прибежал к ним кто-то и сказал, что москвичи собираются толпою на князя Вишневецкого. Какой-то гайдук этого князя, пьяный, повздорил с москвичом и ударил его; тот закричал, сбежались москвичи и поляки. Последние, разумеется, уступили и ушли, а москвичи, разжигаемые заговорщиками, горячились; собралась толпа и кричала: «Бить Литву!» Послы, находившиеся на обеде, сейчас уехали на посольский двор, а прочие паны остались и продолжали веселиться. Вечером действительно толпа народа сошлась близ квартиры Вишневецкого, и поляки боялись нападения, но обошлось без драки. Послы отправили к царю известить о своей опасности, а царь прислал к ним Бучинского и сказал чрез него: «Я так укрепил свое государство, что ничего не может случиться против моей воли». Чрез несколько часов снова царь послал к ним сказать то же и успокоить их. Старый Мнишек и сын его перепугались еще более и собрали в свой двор всю пехоту, с которой приехали. Послы поставили стражу на посольском дворе, вся их челядь собралась и держала караул.

На другой день, в четверг, все стало спокойно. У католиков был праздник «божьего тела»; поляки, забывши вчерашний страх, начали праздновать. Тогда царю подали челобитную на какого-то поляка, который будто бы обесчестил на улице русскую знатную девушку. Царь приказал сделать строгий розыск. Обвиняемого поляка стали пытать, он ни в чем не признался; по следованию оказалось, что на этот раз донос был несправедлив. Между тем в городе узнали об этом деле, заговорщики кричали: «Поляки бесчинствуют, и нельзя найти ни суда, ни управы на них: царь их покрывает!» Поляки весь день стреляли на воздух холостыми зарядами, одни для потехи, а другие думали этим дать знать москвичам, что они умеют обороняться. Эти выстрелы пугали народ, а заговорщики указывали народу на бесчинство и на угрозы польских людей[403]. Волнение распространялось более и более, смелее становились уличные крики, подозрительнее выглядывали лица исподлобья на каждого проходившего поляка. «Берегитесь, – говорили тогда полякам немцы, – москвичи недоброе затевают на вас, хотят вас побить». Нашлись и русские, которые пришли с доносом на своих к Басманову. Басманов доложил царю. «Я этого слушать не хочу! Не терплю доносчиков, – сказал царь, – и буду наказывать их самих!»

В этот день царь приказал допустить к себе Савицкого, который с самого приезда в Москву не мог, к своей досаде, добиться свидания с царем. Иезуит вручил царю письмо генерала своего ордена и подарки от этого генерала и от самого св. отца: последний прислал московскому царю свой портрет в золотых и серебряных пластинках и, сверх того, свою первосвященническую индульгенцию. Димитрий принял, поблагодарил. Иезуит сразу объявил, что он приехал узнать его державную волю насчет обещанного введения католичества в Московском государстве. Димитрий встал и, не прося гостя садиться, стал ходить взад и вперед по комнате, а иезуиту дал знак, чтоб и он с ним ходил. Но вместо того чтобы продолжать беседу, начатую Савицким, царь сказал:

– Я желаю основать в Москве высшую коллегию, как уже говорил прежде, и как можно скорее. Я хочу немедленно заводить школы, и мне нужны подготовленные к этому наставники.

– Этого нельзя исполнить вдруг, – сказал иезуит, – по совершенному неимению учеников. Их нужно прежде собрать и распределить.

– Моя непременная воля, – сказал царь, – такова, чтоб собрать из разных мест мальчиков, сколько-нибудь подготовленных быть учениками, и тотчас без отлагательства заводить школы.

Иезуит помолчал, не смея прямо спорить с царем и не находя возможным оправдывать его желания. Потом он сказал:

– Ваше величество – государь самодержавный, и все будет исполнено по вашему первому приказанию и повелению.

Иезуит снова думал было заводить беседу о введении католичества, как вдруг царь неожиданно заговорил совсем о другом.

– Вот, – сказал он, – мне предстоит еще военное дело. Я уже приказал собрать сто тысяч войска, да еще не решил, куда вести его – против неверных и язычников, а может быть, и против кого иного. Вот польский король огорчает меня – не хочет признавать за мною титула, какой следует мне по правам моим!

– Надеюсь, – сказал иезуит, – что божественное провидение не допустит возгореться несогласию и вражде между могущественными христианскими монархами.

Иезуит снова хотел завести свою речь, но царь объявил, что об этом поговорить можно в другое время, а теперь ему нужно идти к своей матери.

– Ваше величество, – сказал Савицкий, – намерены ли удерживать меня здесь или отпустить?

Царь сказал, что он желает, чтоб Савицкий оставался. Он, как ученый человек, был ему нужен в видах основания в Москве коллегии.

– В таком случае, – сказал иезуит, – ваше величество, дозвольте мне во всякое время иметь к вам свободный доступ для совещания и предложения вам моих планов и соображений.

– Хорошо, – сказал царь, быстрыми шагами подошел к двери и позвал из нее своего секретаря Бучинского, ненавистного иезуитам и считавшегося ими опасным еретиком.

– Вот к этому господину извольте обращаться каждый раз, когда будете приходить ко мне, а он станет мне о вас докладывать, – сказал царь Савицкому.

Невкусно показалось это иезуиту. «Видно, – замечал он после такого свидания, – Димитрий уже совсем не тот, каким был когда-то в Польше. Вопреки прежним обещаниям, о католической вере мало думает. Будучи в Польше, он отдавал и себя, и своих подданных в волю св. отца папы римского, а теперь отзывается о нем без уважения и даже с презрением допускает к себе еретиков и подчиняется их советам и наущениям, а короля польского Сигизмунда III, которому обязан благодеяниями, не только оскорбляет словами, но и вознамерился лишить короны». Савицкому, вероятно, стали известны тайные сношения Димитрия с противниками Сигизмунда в Польше, да и сам царь в разговоре сделал зловещий намек, что, быть может, собранное тогда войско придется обратить против кого-то иного, явно разумея польского короля[404].

При дворе между тем шли приготовления к воскресному празднику: Марина затеяла маскарад, и царский дом обставляли лесами для каких-то потех, вероятно, для иллюминации.