Мозг и его «Я». Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем? - Татьяна Владимировна Черниговская

от мозга. Мозг перестает функционировать. Иногда тело при этом не разлагается, сохраняя свежесть в течение одной, двух, трех недель. Это значит, что тонкий уровень сознания все еще присутствует в теле. При том, что работа мозга прекратилась.

К.А.: Вы прекрасно сформулировали разницу между нейронаукой, включая и российскую, и представлениями буддийской науки и буддийской философии о сознании. Нейронаука, в том числе российская, не видит ничего сверхъестественного в переходе от причинности поверхностных уровней разума к глубинным. Это означает, что все уровни разума должны иметь естественное объяснение. Не должно быть чудесного скачка, создающего разделение на уровень, в основе которого лежат материальные причины и материальные системы, и уровень нематериальных причин и систем. Диалектический подход в российской нейронауке, или эмерджентный материализм, как называют похожие идеи в западной философии, утверждает, что ментальная причинность существует, но это есть лишь особый уровень материальной причинности, приобретенный на определенных этапах эволюционного развития жизни, с появлением разумных существ. Это расхождение в наших взглядах, возможно, стоит обсудить.

Третья особенность российской нейронауки – это существование в ней научных школ, исследующих сложные глубокие вопросы. Речь идет о преемственности нескольких поколений ученых в рассмотрении фундаментальных проблем в философии, психологии, физике, когда сотни исследователей развивают один и тот же подход, одну теорию, чтобы достигнуть лучшего понимания вопроса. Такая преемственность может, конечно, иметь и отрицательную сторону – порождать инерционность. Однако иногда, при исследовании особо глубоких вопросов, необходимо, чтобы ими последовательно занимались не одно, а многие поколения ученых, привносящих все новые уровни видения одной и той же проблемы, накапливающих ее необходимое понимание.

Теперь я остановлюсь на каждой из этих трех особенностей более детально.

Итак, в центре внимания научного исследования мозга в России с самого его возникновения находился разум, или психика, как это традиционно обозначалось на русском языке. Все началось в середине XIX века с появлением экспериментальной нейрофизиологии. Одним из тех, кто стоял у ее истоков, был выдающийся российский физиолог Иван Михайлович Сеченов (1829–1905) – имя не очень известное на Западе. Ему принадлежат два важных научных открытия. Во-первых, он установил, что мозг, центральная нервная система, могут не только возбуждать, но и тормозить некоторые процессы в организме. Он обнаружил, что стимуляция некоторых областей мозга может не только запускать, но и затормаживать определенные телесные процессы. Этот феномен был назван центральным торможением.

Теперь о втором его важном открытии. Вы несколько раз упоминали об открытии нейропластичности как о недавнем достижении современной науки о мозге. Это не совсем так. Нейропластичность активно исследовали уже в начале XX века, и сам термин появился именно тогда. Однако экспериментально феномен нейропластичности впервые продемонстрировал тот же Сеченов. Он показал, что, если стимулировать нервную систему слабым сигналом, не вызывающим никакой реакции, и через какое-то время снова повторить тот же самый слабый сигнал, нервная система во второй раз отреагирует. Таким образом, мозг может накапливать действующие на него сигналы, хранить и суммировать их. Сеченов открыл этот эффект нервной суммации и сразу же отметил, что он имеет ключевое значение для исследования обучения, пластичности и памяти.

Как и многие другие физиологи, работавшие в российской культурной среде, Сеченов глубоко интересовался проблемой психического. Он считал, что именно нейронаука должна сформировать понимание психики, и что именно разум должен быть основным предметом нейронауки. В 1863 году он написал эссе «Попытка ввести физиологические основы в психические процессы». Название было столь необычным и революционным для того времени, что цензура его запретила. Книга вышла под более скромным названием «Рефлексы головного мозга»[109]. Она вызвала широкий общественный резонанс: многие были вдохновлены, многие удивлены. Сеченов участвовал в разгоревшейся дискуссии и в следующей своей работе «Кому и как разрабатывать психологию»[110] настаивал, что для понимания психики необходима именно нейрофизиология, а не просто исследования субъективного опыта от первого лица.

Другой великий российский нейроученый, также экспериментатор, – это Владимир Михайлович Бехтерев (1857–1927). Он начал с нейроанатомии и стал одним из ведущих мировых специалистов по анатомии нервной системы. Ему принадлежит первая трехмерная реконструкция связей различных отделов нервной системы. Это то, что в современной нейронауке называется «коннектом». Но его также глубоко интересовали нервные основы психики. Он создал свой подход в этой области, который называл объективной психологией или психорефлексологией. И Бехтерев тоже придерживался представлений о единстве мозга и разума[111].

Возможно, самый известный на Западе российский исследователь мозга – это Иван Петрович Павлов (1849–1936). Он был прежде всего физиологом и получил Нобелевскую премию за исследования по физиологии пищеварительной системы. Но его неподдельно интересовали отношения мозга и разума, как он говорил: проблема того, «каким образом материя мозга производит субъективное явление»[112]. И с целью научного решения этого вопроса он начал свой многолетний проект исследования условных рефлексов как единиц психической деятельности, элементов разума. Это направление получило известность как физиология высшей нервной деятельности. В западной науке оно осталось во многом не понятым, поскольку при переводе работ Павлова на английский язык переводчики опустили некоторые его ключевые вступительные и заключительные замечания о важности этих исследований для понимания психики и сознания. Они опасались, что интерес Павлова к психике повредит принятию на Западе его строгих научных исследований, его академической репутации.

Касательно второй особенности российской науки, единого материалистического подхода к проблеме мозга и разума, Павлов был строгим материалистом. Его английский коллега, тоже лауреат Нобелевской премии, Чарльз Шеррингтон как-то сказал Павлову, когда тот приезжал с визитом в Лондонское королевское общество: «Ваши условные рефлексы в Англии едва ли будут иметь успех, потому что они пахнут материализмом». В свою очередь Павлов очень резко относился к идеалистическим взглядам Шеррингтона на психику и мозг. В письме моему деду, который предложил перевести книгу Шеррингтона «Механизмы мозга», он писал: «Зачем переводить ее? Нового в ней почти ничего нет, кроме нелепой выходки, что ум наш, может быть, не имеет отношения к нашему мозгу». Это то, что иллюстрирует материалистические позиции Павлова.

Теперь несколько слов о третьей черте – традициях российских научных школ. Я упомянул выше, что свое замечание Павлов высказал в письме моему деду, Петру Кузьмичу Анохину (1898–1974), который был его учеником и тоже изучал высшие функции мозга. Его дочь – моя мать – также занимается исследованиями мозга. И я также исследую эти проблемы. Мой собственный интерес к нейронауке проснулся, когда дед на мое пятнадцатилетие подарил мне книгу о своей работе, на которой написал, что за следующие восемь лет я должен понять ее. Я пробовал, но мне это не удалось. Я не понял ее и спустя десять лет, пятнадцать лет, и только после двадцати лет непрекращающихся усилий я мог сказать, что начал что-то