Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

– Да, подозреваю! – Воробьев тоже поправил очки и вздернул подбородок, благо он и ростом был повыше Громова. – Будьте так любезны показать манжеты вашей сорочки – мне необходимо взять смывы на предмет поиска частиц пороха! И вы, Петр Игнатьевич, тоже!..

– Это немыслимо!.. – зло хмыкнул младший Громов – но подчинился.

Подчинился и старший, ибо полиция – особенно после трюка с чернильным пятном – Воробьеву ни в чем не препятствовала.

А вот Сашино расположение Кирилл Андреевич терял с каждой минутой. Он видел это, чувствовал, но будто бесы его надирали – остановиться не мог, цепляясь к каждому неосторожному слову своего соперника.

Хотя и сам уж догадывался, что ни в чем таком младший Громов, ровно, как и старший, не виноват. Это все дикая ревность, которая застила ему глаза.

…Кончилось тем, что Саша в какой-то момент однозначно сказала, что хочет уйти. И проводить ее позволила как раз таки Громову, а не Воробьеву.

– Если вам неприятно возвращаться в дом Тарнавских, Александра Васильевна, вы можете остановиться у нас – матушка будет вам рада, – предложил тогда Громов.

– Нет-нет, не хочу обременять вас в такой час… – отказалась Саша. – К тому же мне очень нужно поговорить с Ольгой. Боюсь, сейчас это необходимо – она так верит своей сестре…

Они ушли. Кирилл же Андреевич, лишь горько проводил их взглядом, уже зная, что на сей раз потерял Сашу, наверное, навсегда… а сам он, вызвавшись быть экспертом и помощником зубцовской полиции, место происшествия сумел покинуть еще нескоро. И даже вскорости о Саше немного забыл, потому как неожиданно обнаружил детали весьма любопытные.

Во-первых, тело Игната Громова лежало лицом вверх. Это значит, он смотрел в комнату, а не на улицу, за окно, перед тем как выстрелить в себя. Не типично. Впрочем, самоубийства это не исключало, тем более что четкие следы копоти и пороховых газов на подбородке Громова определенно имелись, и это однозначно указывало, что ствол ружья упирался в его тело – как и бывает в подобных случаях.

А во-вторых, стреляную гильзу от третьего патрона, как ни искали всем скопом, так и не нашли. Одна, извлеченная самим Громовым после выстрела в Агафонова, аккуратно лежала у него в кармане. Вторая так и осталась в патроннике его ружья. Третьей же – как не бывало.

Полиция быстро смирилась, что гильза, очевидно, выпала из руки Громова да укатилась куда-то в подпол… И Кирилл Андреевич не брался спорить: всякое может быть.

Но когда он отправился в госпиталь к Сапожникову, дабы воспользоваться его микроскопом и попытаться отыскать следы пороха на рукавах своих подозреваемых, сомнения его в факте самоубийства усилились неимоверно…

Первым делом, разумеется, Воробьев бросился тогда в дом Тарнавских: удостовериться, что Александре Васильевне ничего не угрожает. Поговорил с нею недолго, поделился своими догадками и добился обещания, что усадьбы она не покинет – особенно с кем-то из Громовых.

А после, несмотря на поздний час, помчался в Златолесье, к Кошкину.

Глава 26. Портрет

– Знаете, Воробьев, однажды вы непременно встретите чудесную, невероятную женщину. Влюбитесь, души в ней не будете чаять. И она, разумеется, ответит вам взаимностью. От всего сердца вам этого желаю, мой друг! Но будьте уверены: когда вы женитесь на ней – в вашу первую брачную ночь я пожалую к вам на порог с чертовым микроскопом под мышкой и заставлю ехать в соседний город, чтобы помочь мне вести следствие.

– Если вы пожалуете, чтобы спасти мне жизнь – так и быть, я вам это прощу! – парировал Кирилл Андреевич.

Замечание Воробьева было справедливым, если говорить откровенно. Кошкин с изрядной долей скепсиса воспринял весть, будто его жизни что-то угрожает – снова. Из его путаного рассказа и требований немедленно посмотреть в микроскоп он вообще мало что понял. Но счел за лучшее подчиниться и поехать в Зубцов. Все-таки нет-нет, да Воробьев оказывался прав.

День был безумным, сумасшедшим… Письмо от Светланы. Встреча с ней. Венчание, в реальность которого он до сих пор не мог поверить. А потом смерть Шувалова, в которую верилось еще меньше.

И не успел Кошкин хоть сколько-нибудь с этим смириться – явился Воробьев.

Кошкин оставил Светлану с Егоркой, настрого велел не впускать в дом никого, даже священника. И с большой осторожностью принимать воду или еду. А после уехал с Воробьевым. Если он прав, то действовать и впрямь нужно немедля.

Ехали к Тарнавским: Кирилл Андреевич не хотел оставлять Соболеву надолго с этими людьми, и Кошкин вполне его понимал.

Однако Сашу они у Тарнавских не застали. Час был поздний, давно стемнело, и прогуливаться в такое время девушке было не позволительно даже в провинциальном Зубцове. Однако меньше часа назад, по словам Ольги, Александра Васильевна взяла коляску Татьяны, да и уехала. Сказала, что ненадолго.

В доме вообще был кавардак, если уж говорить прямо. Полиция перевернула все вверх дном, слуги прятались по углам, шептались и бездельничали. Дети без призора слонялись по комнатам. Тарнавская, напившись микстур, сказавшись больной, заперлась у себя в спальной и никого не принимала: оплакивала то ли дядюшку, то ли свои порушенные планы. Ее муж засел в библиотеке, весь день писал письма, принимал адвокатов, отдавал распоряжения приказчикам.

Ольга Ивановна – и та вела себя странно.

В столь поздний час она открыла Кошкину и Воробьеву сама. Спать как будто совершенно не собиралась, и даже одета была не в домашнее, а в уличное платье. А под лестницей Кошкин углядел пару набитых до отказа чемоданов.

– Намереваетесь отправиться в путешествие, Ольга Ивановна? – осведомился он.

Та смутилась:

– Нет, что вы… Это не мое! Простите, господа, Тата никак не может вас принять, она больна.

– Понимаю, мы лишь дождемся Александру Васильевну, если вы не против.

Ольга не сумела отказать, а о том, насколько нынче поздний час, она как будто и не думала. Рассеянно пригласила их с Воробьевым в гостиную, дернула за сонетку в надежде, что кто-то все-таки принесет чай. Чай не принесли. Ольга взволнованно ходила из угла в угол, долго боролась с собой и, наконец, взмолилась:

– Степан Егорович, прошу, не обижайте мою сестру! И не наказывайте… Ведь я простила ее! Анатоль простил! И ровным счетом ничего дурного Тата не сделала! Всего лишь назвалась чужим именем – ну что здесь такого?!