Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

class="p1">Ольга не была совсем уж юной девушкой: пару недель назад весь Зубцов справлял ее двадцать первые именины. И все же рассуждала она как капризный избалованный ребенок. Ее святая вера, что Татьяна ничего страшного не совершила, даже подкупала в какой-то мере.

– Решаю не я, но, боюсь, закон с вами не согласится, Ольга Ивановна, – развел руками Кошкин.

– Мне дела нет до закона! – вспыхнула Ольга. – Тата мне сестра! Ее дети – родные племянники! И уж поверьте, я сделаю все, чтобы Тата ни в чем не была ущемлена: все будет по-справедливости, а не по закону!

И вдруг прикусила язык, поняв, что сказала лишнее.

– Ольга Ивановна, скажите-ка, ведь наследство вашего отца поделено в равных частях между вами и вашей родной сестрой? Родной по закону.

– Родная сестра «по закону» сбежала из дому, чем подкосила здоровье и отца, и матушки! А сбежала она – потому как погубила девушку! И теперь едва не отравила другую… – в глазах Ольги заблестели слезы – самые что ни на есть искренние. – Неужто ваш закон, о котором вы столько говорите, все равно будет на ее стороне? Это немыслимо!.. Это невозможно…

– Закон определенно накажет ее. Каким именно образом – решит суд. После того, как будет доказано, что она и впрямь совершила все то, о чем вы говорите. Вы ведь понимаете разницу между разговорами – словами, сплетнями да обещаниями – и свершившимся фактом?

– Понимаю. Я не дитя! – Ольга обижено шмыгнула носом. – И… что ей за это грозит?

– Умышленное убийство наказывается лишением всех прав состояния и каторгой, – отозвался Кошкин. – В этом случае – если ваша родная сестра будет осуждена, то вы станете единственной наследницей Ивана Громова. Верно?

– Да, единственной, но под опекой Игната Матвеевича, вероятно…

Она осеклась.

Едва ли девушка вроде Ольги интересовалась тонкостями наследования самостоятельно. Нужно думать, ей все это кто-то объяснил.

– Ольга Ивановна, – со всем вниманием обратился к ней Кошкин, – нынче утром, когда Татьяна захотела, чтобы мы все, кроме вас одной, покинули ее комнаты – о чем вы говорили? Она просила поделиться с ней наследством вашего отца?

Ольга вспыхнула, даже раскраснелась от возмущения:

– Нет, разумеется! Тата ни о чем таком меня не просила! Это было мое и только мое решение – переписать на нее все, что ей причитается! Я же сказала, что не позволю, чтобы она, или мои племянники были в чем-то ущемлены!

Кошкин молча переглянулся с Воробьевым – тот встревать не собирался, лишь хмуро слушал.

Говорить что-то Ольге сейчас, переубеждать ее и впрямь, наверное, было бессмысленно. Кошкин только заметил:

– И все-таки припомните – вы сами предложили поделиться наследством? Или же вы о деньгах вовсе не думали, пока ваша названая сестра не затронула так или иначе эту тему?

Ольга снова попыталась с горячностью заступиться за сестру – но Кошкин не дал ей сказать, увел разговор в сторону. Решил, что пускай осмыслит, а не бросается высокопарными словами.

– Не могли бы вы проводить нас в комнату, где Татьяна Ивановна устраивала спиритический сеанс? – попросил он. – Это важно для следствия. Да вам и самой не лишним будет там осмотреться.

– Мне все равно, делайте, что угодно… – хмуро отозвался Ольга. – Но ключа у меня нет: ключ у Таты и… у Анатоля, кажется, был. Я спрошу: если он позволит, то ради бога.

Не дождавшись ответа, она выпорхнула из гостиной и помчалась разыскивать Тарнавского.

Кошкин с Воробьевым снова переглянулись. Оба подозревали, что с мужем Татьяны договориться будет куда труднее, чем с ее доверчивой сестрой…

* * *

Так и вышло. Анатоль Тарнавский гневался, говорил холодно, но едко, переводил леденящий взгляд с одного сыщика на другого и вполне определенно дал понять, что арестовать его жену они сумеют разве что через его труп.

Увы, не всякий муж даже самой верной, любящей и добропорядочной женщины станет ее защищать столь яростно… В выборе супруга Тарнавская уж точно не прогадала.

К счастью, арестовывать ее Кошкин не собирался, да и делать это было как будто не за что: эта удивительная женщина не совершила ничего, что прямо бы нарушало закон. «Всего лишь» называлась чужим именем, как сказала ее сестра – но самой лже-Татьяне это грозило не более чем некоторым денежным штрафом.

…Тарнавский же и угрожая, оставался невозможно вежливым. Разве только упрекнул Ольгу, что впустила незваных гостей да потребовал уйти к себе.

Но тут уж Ольга Ивановна проявила характер:

– Нет, я не уйду, Анатоль! Я хочу понять, что здесь происходит! Уверена, Степан Егорович разберется во всем!

– По крайней мере, постараюсь, – заверил Кошкин. – А ведь и вам, господин Тарнавский, стоит последовать примеру Ольги Ивановны, прекратить прятать голову в песок да изображать, будто вы довольны вашей женой и положением дел. Тем более что всякий, кто говорил с вами хоть минуту, понимает, что это не так. Ведь вам противно все, чем она занимается – ее гадания и сеансы, в том числе. Однако она вынудила вас стать ее сообщником по обманам, ведь так?

Тарнавский раскраснелся в гневе своем, и ей-богу Кошкин опасался, что сейчас он станет вызывать его на дуэль…

– Она моя жена – как мог я не быть ей помощником во всем?! И, разумеется, она делала это все не по своей воле – ее принуждали, как вы не поймете! Этот ее дядюшка и принуждал! Ради его бизнеса, ради того, чтоб сподручнее было вести дела с партнерами! Бог его знает как, но Татьяне всегда удавалось с ними сладить, даже если у самого Громова не выходило!.. – И уже тише, будто бы сдавшись, повторил: – Она моя жена… какой бы она ни была, я ее не оставлю…

Тем не менее Тарнавский, будто разом растеряв весь пыл, согласился впустить их в комнату для спиритических сеансов. А после и сам рассказал о соседствующей с ней «слуховой», снабженной столь мудреными механизмами, что Воробьев надолго в ней застрял, с любопытством разглядывая и передвигая рычаги.

– Все идеи всегда принадлежали ей, Татьяне, – рассказывал Тарнавский меланхолично наблюдая за сыщиками. – Она не знала, кажется, ни одной формулы или физического закона, но легко могла изобразить на листе бумаги, как, куда и в каком количестве должен поступать воздух, чтобы создавалась видимость призрачного сквозняка. Претворением ее идей в жизнь занимался