Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

Кошкину пришлось напрячь зрение, чтобы прочесть крохотную надпись в самом углу фотокарточки… И впрямь «Bonne decennie!».

– Они ведь застали Рождество и встречу нового 1884 года в Париже, – рассеянно объяснила Ольга. – Это новогоднее поздравление по-французски…

– Поздравление с Новым годом звучит «Bonne annee!», – грубо перебил ее Воробьев. – Здесь же написано «Bonne decennie!» – «С новым десятилетием!». Господа на сей карточке празднуют первый год нового десятилетия. Первый, а не четвертый! 1881 год, это же очевидно!

– Простите, я почти не знаю французского… – совсем смутилась Ольга и, кажется, все равно не поняла.

– Ольга Ивановна, ваша сестра, – попытался объяснить Кошкин, – ваша настоящая сестра исчезла и якобы сбежала в Париж в конце 1880. Но на фото этой же поры в Париже не она, а женщина, имя которой при рождении – Наталья Ярицкая. Боюсь, Ярицкая не только присвоила имя вашей сестры, но и оговорила ее, чтобы та не имела никакого морального права вернуться.

Ольга рассеянно хлопала ресницами, глядя на фото, и пыталась осмыслить услышанное. Кошкин же пока отозвал товарища в сторону.

– Молодчина, Воробьев! – более чем искренне похвалил он. – Только не радуйтесь столь откровенно – поводов для радости не так чтобы много. Заметили, что край фотокарточки обрезан?

– Да! – живо подхватил Кирилл Андреевич. – Кто-то был там, стоял рядом с ней. И думается мне, вовсе не Анатоль Тарнавский, а тот самый любовник-преподаватель. Ох, женщины… способны годами хранить компрометирующее их фото, лишь потому, что на нем они чудо, как хороши!

– Но она в ту пору и впрямь была чудо, как хороша… – справедливости ради заметил Кошкин.

– Не в моем вкусе, – пожал плечами Кирилл Андреевич. Оглянулся на Ольгу, которая навряд ли их слышала, и спросил: – Полагаете, эта лже-Татьяна была любовницей Игната Громова?

– После ее внезапного воскрешения в Зубцове? Наверняка. Не вижу иных причин Громову покрывать ее ложь все эти годы, а теперь еще и пойти на убийство.

Все говорило о том, что той ночью на конюшне Егорка слышал именно Громова с Тарнавской, и вывод о любовной их связи напрашивался сам собою. Связь та началась, должно быть, еще до замужества лже-Татьяны и длилась годами, а Громов поначалу счел ситуацию весьма выигрышной для себя. Молодая красивая любовница была еще и наследницей его брата – наследницей сговорчивой и всем ему обязанной. И наследницей номинальной, ведь всю власть, все капиталы, и свою долю бизнеса, и долю сестры – она совершенно добровольно передала во владение «дядюшке». А после еще и помогала в том бизнесе, внушая его партнерам нужные мысли. Наверное, прошли годы, десяток лет, прежде чем Игнат Громов осознал, что зависит от этой женщины всецело. Что начни она говорить… поведай о правде, связывающей их – он сам, его семейство и его бизнес пойдут ко дну куда скорее, чем она, ловкачка, вся жизнь которой – ширма для прикрытия многолетней аферы.

Квинтэссенцией всех ошибок Игната Громова и стало нынешнее утро, когда его любовница потребовала поехать в гостиницу с ружьем и уничтожить корень ее проблем да беспокойств. Нет, не директоршу Виноградову, которая по ее задумке должна была быть обвинена в убийстве, или же просто тихо и навсегда скрыться, не смея никогда назвать настоящего имени.

Да и их с Воробьевым Тарнавской вроде как убивать не за чем. Они ей, скорее, помогали, чем мешали, если уж говорить прямо. К тому же, Воробьев тем утром громко и во всеуслышанье заявил, что сейчас же отправится на вокзал в Ржев – в попытках догнать Виноградовых… В номере гостиницы никого их сыщиков в этот час оказаться было не должно.

Нет, более всего Тарнавскую беспокоил именно Агафонов – теперь, увидев фотокарточку из Парижа, Кошкин всецело осознал, насколько, он ее беспокоил. Ведь пятнадцать лет назад тот проводил следствие и не мог не знать, кто именно называется именем Татьяны Громовой. Однако правду эту он от отца Татьяны скрыл, бог знает по каким причинам. Возможно, потому что искать пропавшую купеческую дочку в Париже во всех смыслах интересней и выгодней, чем искать ее в тверском захолустье. А возможно, потому что лже-Татьяна ему что-то пообещала. Уговаривать она умеет. Как бы там ни было, за молчание да содействие Агафонова пришла пора платить, и платой, очевидно, стало замужество Ольги за его сыном.

Выполнять же обещание Тарнавской, разумеется, не хотелось. Это положило бы конец добрым ее отношениям с сестрой, да еще и вынудило бы иметь под боком того, у кого ей до конца жизни придется быть на крючке.

Как был у нее самой на крючке Игнат Громов.

– Очевидно, что бы там ни думала Тарнавская, Игнат Громов точно был не против забрать с собой и мою жизнь, и вашу, Воробьев. Он стрелял в нас обоих. Видимо, слишком рьяно мы взялись за следствие, и едва ли ему хотелось бы, чтобы всплыла правда о его племяннице. Выходит, для этого он сперва пытался вынудить меня уехать, а потом и убить.

– Это не он стрелял в вас, я же объяснял! – раздраженно отмахнулся Воробьев.

Об этом они говорили и в Златолесье, и в дороге, но Кошкину по-прежнему объяснений товарища казались надуманными. Как и присутствие в истории кого-то третьего. Для крохотного да тихого города Зубцова и парочки Громова с Тарнавской хватало с лихвой…

– Смерть Агафонова, без сомнений, на его совести, но, полагаю, что Громов и в себя не стрелял, не только в вас! – стоял на своем Кирилл Андреевич. – Это сделал человек, который тоже неплохо владеет охотничьим ружьем, но, видимо, не столь хороший охотник, как старший Громов. Немаловажный момент: в отличие от Громова этот человек опасался именно вашего разговора со Светланой Дмитриевной, а не просто вашего расследования прошлого Тарнавской! Он выстрелил в вас у самого монастыря, когда очевидным стало, что беседа ваша неизбежна. Хотя мог бы избавиться от вас куда раньше, согласитесь – вы полдня ехали по лесу в одиночку.

Из-за присутствия рядом Ольги Ивановны говорили крайне тихо, искоса поглядывая на нее, и избегая прямо называть имена и события.

Что такого Светлане могла рассказать ее случайная знакомая из поезда, оставалось лишь гадать… О том говорили еще в Златолесье, и Светлана никаких компрометирующих кого-либо деталей припомнить не смогла – разве что косвенное признание Виноградовой