Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

чувств уединилась в своих комнатах вместе с ее настоящей сестрой, а батюшка Михаил пообещал отправить посыльного к Громовым – их происходящее касалось не меньше. Играть роль лже-Татьяне было совершенно не перед кем, но она все равно была в образе. И впрямь чудесная актриса бы вышла.

– Какие ужасные вещи вы говорите… – прошептала она. – Как можно заставить что-то сделать взрослого разумного человека? Особенно такого влиятельного, как Игнат Матвеевич!

Она оглянулась, наверное, чтобы убедиться, что ее мужа рядом нет, и с жаром сообщила:

– Думайте, что хотите, но я любила его! Мне не за чем было желать ему смерти! Он дал мне все, о чем я и мечтать не смела!

– И еще он знал о вас все – или почти все. И в любой момент мог выдать. Впрочем, как и Агафонов, и Сапожников. Вот была бы удача, если б один из них застрел двух других, а после покончил бы с собой, не выдержав чувства вины, правда? Вы бы тогда утешили вашу убитую горем сестру и без надзора ее дяди да жениха уж точно уговорили бы переписать на вас, Наталью в девичестве Ярицкую, наследство ее отца. Настоящая же Татьяна Громова, по вашей задумке, к тому времени уже должна была бы безуспешно оправдываться перед полицией за попытки убийств.

Ярицкая выслушала его внимательно. Перебивать не стала. Но, когда он закончил, все-таки вышла из образа. Совсем ненадолго:

– Если все так, как вы говорите… что же мне грозит за это? – губы ее дрогнули в несмелой улыбке. – Полагаю, что ничего. Ведь руки мои чисты, я никого не убивала, ничего не крала и даже бумаг подложных не составляла. Да, обманывала – но вынуждена была делать это под напором взрослых влиятельных мужчин, которые использовали меня, слабую женщину, и которым я никак не могла противостоять…

Все еще улыбающиеся губы задрожали, и глаза блеснули от самых настоящих слез. Она стыдливо спрятала взгляд. Посмотрела за окно – на Сапожникова.

– Он обесчестил меня. Обманом увез от родителей, увез из страны – подделал документы, будто бы я его сестра. Это был его план. Его – целиком! А я была так юна, так неопытная, так влюблена…

Ярицкая неловко вытирала слезы тыльной стороной ладони и всхлипывала, наверное, недоумевая, почему Кошкин до сих пор не предложил ей платок. А Кошкин и впрямь с трудом поборол в себе этот порыв – но, к счастью, лишнего платка у него просто не было.

Тогда Ярицкая, как женщина рациональная, поспешила сменить неработающую тактику.

– Не знаю, что вам наговорила Татьяна, – уже без слез продолжил она, – но согласитесь, что эта проделка не только лишь моя вина. Я не принуждала ее ни к чему! Она согласилась сама. Более того, согласилась горячо и охотно. Она даже продала свои ценности, дорогие платья, отдала мне все свои сбережения – лишь бы я уехала и позволила ей жить моей жизнью. А теперь наверняка разыгрывала перед вами жертву, выставляя меня одну виноватой во всем…

– Поберегите ваш пыл, Наталья Яковлевна! – оборвал ее Кошкин, устав слушать очередную ложь. – Скоро явится полиция – им все и расскажете. Я лишь свидетель и ничего не решаю в этом деле.

Тарнавская послушалась, не стала продолжать. Она и правда была крайне рациональна.

Кошкин же, глядя на вполне натуральные ее слезы, подумал, что у нее действительно есть шансы, и немалые, избежать хоть сколько-нибудь значимого наказания. Пожалуй, судьба ее всецело зависела от супруга, Анатоля Тарнавского – уж неизвестно, насколько законного в открывшихся обстоятельствах.

Хотя поначалу все складывалось не в ее пользу…

Внутри медальона с портретом юной его невесты, что доктор Сапожников все время носил при себе и охотно показывал всякому встречному, с обратной стороны оказалась спрятана миниатюрная свадебная фотокарточка месье и мадам Морэ, как гласила надпись. В лицах же супругов легко узнавались Сергей Сапожников и урожденная Наталья Ярицкая.

Предъявлено это было при большом скоплении народа – при полиции, при отце Михаиле, да и братья Громовы успели приехать. Важно было очистить имя Татьяны Громовой от сплетен, а потому широкая огласка необходима.

Что, одновременно, лишало Наталью Ярицкую всяких перспектив в городе.

– Это правда, Тата? – глухо спросил ее Тарнавский, рассмотрев свадебную карточку.

И до того холодный у него был при этом взгляд, что Кошкин всерьез опасался, как бы не дошло до очередного смертоубийства…

– Мне было всего семнадцать лет, Анатоль, – ему одному ответила его жена. – Я была глупа, я не понимала, что творю. Я всегда любила только тебя одного, ты же знаешь!.. Боже, как я желаю, что не встретила тебя раньше – мы могли бы быть так счастливы… мы с тобой и наши мальчики. Мы даже и без денег Громовых были бы счастливы…

Она попыталась коснутся его руки – но Тарнавский неосознанно дернулся. Бледнее полотна, пошатнулся и отошел к стене. Даже не отреагировал, когда его соперник – доктор Сапожников – откровенно усмехнулся.

– Эту фотокарточку я вложил в медальон и начал носить при себе на случай, если тайное желание моей дорогой супруги исполнится, и я «случайно» погибну, – объяснился доктор.

Сапожников уже не упирался вовсе, выглядел раздосадованным, но юлить, как Ярицкая, не стал. Лишь искал хоть какое-то понимание, переводя взгляд то на Воробьева, то на отца Михаила. Увы, те ему помочь ничем не могли, да и едва ли хотели.

Воробьев, бывший его однокашник, так и вовсе не склонен был к сентиментальным чувствам: Воробьев первым и заподозрил доктора в недобром, и раздобыл подтверждения тому. Теперь же он не собирался скрывать полнейшего удовлетворения тем, что версия его оказалась верной.

Батюшка же Михаил, насколько знал Кошкин, долгие годы был дружен с доктором, но оправдывать товарища и он не торопился, глядя на того печально и разочаровано. С большим вниманием слушал все, что рассказывал доктор.

А доктор на эмоции и эпитеты не скупился:

– Эта женщина стала моим наказанием! – начал говорить он. – Я был студентом, собирался подзаработать, давая частные уроки богатой купеческой дочке в Твери, а после вернуться к собственной учебе и сделать карьеру медика. Лишь на это я и рассчитывал, не более! Но появилась она, и все планы пошли коту под хвост. Все что было у меня, все накопления, все ценности я спустил на поездку в Европу – очень уж ей хотелось туда попасть. Рестораны, театры, красивая