Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

жизнь… Было весело, скрывать не стану. Но мы оба понимали, что это ненадолго, и что закончится все крайне плохо. По крайней мере я так ничуть в том не сомневался! Оттого и не особенно удивлен был, когда однажды просто не обнаружил ее в отеле, где мы остановились. Накопления мои кончились, а без них, увы, эту женщину мне подле себя не удержать. Я это знал с самого начала! И тем не менее… – он поднял голову и нашел глазами Тарнавскую. Сказал одной ей, – Тата, я ведь ни о чем не жалею. Ни об одном дне.

Усмехнулся – открыто и ничего не стесняясь.

Тарнавская же изо всех сил доигрывала роль – твердила, что не понимает, о чем он говорит, и тянула руки к мужу. Сапожников даже не стал перебивать ее и позволил выговориться. После стал рассказывать дальше:

– Я еще на некоторое время задержался в Европе. Думал, остаться ли, уехать, найти ли ее… После все же насобирал денег и сумел возвратиться домой. Вернулся в университет и даже не без успеха его окончил. Перспектив было не много и, не буду скрывать, ехать в отдаленную губернию чтобы работать земским врачом мне не особенно хотелось. На удачу, вскорости я узнал, что законная моя жена, присвоив себе чужое имя и наплевав на наш брак, оказывается вышла замуж снова. Мне показалось забавным, если и я женюсь на ее названой сестрице!

Ольги Ивановны, к счастью, в гостиной в этот час не было: она на удивление здраво рассудила, что и так знает о своем женихе достаточно, чтобы разорвать помолвку и ничего более о нем не слышать.

– Но я постарался бы стать хорошим мужем Ольге, ей-богу! – заверил тем не менее Сапожников. – Она чудесная девица. Не солгу, сказав, что и впрямь был влюблен. Только что уж теперь… Моих планов Тата сперва не знала, лишь откликнулась просьбу да помогла устроиться в Зубцове…

– Откликнулась на просьбу?!.. – горько воскликнула Тарнавская. – Он заставил меня ему помочь! Вынудил! Обещал рассказать об этом нелепом браке всем, если я не подчинюсь!

– Возможно, и так, – не стал спорить Сапожников и снова усмехнулся.

«Супруги» друг друга стоили, несомненно.

– Как бы там ни было, планам моим относительно Ольги Тата, конечно, не обрадовалась, – продолжил доктор. – Уж не знаю, беспокоилась ли она за сестру, или сам я был ей хоть капельку дорог, и она не желала делить меня с другой… но, зная эту женщину, я склонен полагать, что все дело в деньгах. Что ей просто не хотелось отдавать Ольге положенную долю приданого и наследства. Тем не менее, незадолго до именин Ольги, Тата поделилась со мной своими горестями – что боится возвращения настоящей Громовой, боится, что та все всем расскажет. Поделилась даже планом, как бы избавиться от нее. Не физически устранить, нет – но опорочив ее так, что ей самой жизнь перестанет быть в радость. Сперва обвинив в убийстве послушницы пятнадцать лет назад. Ту блаженную знали все в округе, и Тата решила, отчего бы ни выставить случайную ее смерть себе во благо? Чуть позже рассказала и об Агафонове да его слежке за Татьяной, и о деталях их беседы в вагоне поезда с Фотинией тоже.

– Отравленные конфеты – ее идея или ваша! – спросил Кошкин.

Тарнавская попыталась с жаром что-то возразить – но Сапожников веско заявил:

– Разумеется, ее. У меня бы фантазии не хватило! Это должно было стать вторым этапом плана – ее собственное якобы отравление, которое Тата подготовила со всей тщательностью. С ворохом доказательств, с которыми вам, Степан Егорович, только и оставалось поехать к Виноградовой да арестовать ее. Право, до сих пор не понимаю, почему вы этого не сделали, и в чем Тата просчиталась… С добычей яда, заправкой им конфет и посылкой помог я, каюсь. А она должна была картинно упасть в обморок при большом скоплении людей. Случайно «выжить» и рассказать до слез печальную историю своей вражды с подругой. За помощь обещала мне дать согласие на брак с Ольгой и не скупиться на приданое. А чтобы от обвинений ее сопернице было уже не отвертеться, она просила меня поехать к ним в гостиницу и оставить в номере Виноградовых флакон с цианистым калием…

Сапожников замолчал на полуслове – обвел публику насмешливым своим взглядом и сказал главное:

– Да только Тата чуть-чуть ошиблась в адресе – якобы ошиблась – и вместо номера Виноградовых послала меня в номер Агафонова. По ее расчетам оказаться у Агафонова я должен был аккурат в то время, как ее дядюшка палил через окно. Вторая его пуля, Кирилл Андреевич, предназначалась мне, а никак не вам. Видать, не сумел старик толком разглядеть, кто там в комнате. Ведь отдавать мне Ольгу она не собиралась! И для сохранения вашего, Анатолий Павлович, брака, ей требовалось непременно сделаться моей вдовой. К счастью для меня, я очень хорошо тебя знаю, Тата. Тебя и твои повадки. Я додумался обождать снаружи, а не спешить подниматься в номер. Увидев же твоего дядюшку с ружьем, понял и остальное: я должен был умереть в номере Агафонова.

Кошкин мрачно подумал, что этом доктор едва ли лжет. Да и обнаруженный в его кармане флакон с цианистым калием снял бы многие вопросы.

– Можете попытаться обвинить меня в убийстве Громова, господа, – закончил Сапожников, – но я настаиваю, что пытался спасти свою жизнь, и только! А уж потом, разозлившись на тебя, Тата, я разыскал Ольгу и уговорил ее сбежать.

– Но вы и в меня стреляли. Тоже спасали свою жизнь? – осведомился Кошкин.

– Я в вас не стрелял, клянусь, – ничуть не смутился Сапожников. – Я стрелял в воздух. Разбирательство с убийством полицейского чина вот уж точно мне было ни к чему! Учтите, что хоть я и опасался по понятным причинам вашей встречи с Фотинией – но я всячески старался обойтись без жертв!

«Супруги» точно друг друга стоили… Кто из них более изощренный лжец еще следовало подумать! Даже Кошкин начал выходить из себя:

– Без жертв… вы всего лишь наврали с три короба Фотинии, чтобы она уехала, так и не дождавшись, пока я очнусь! А если бы она уехала раньше и оставила вас наедине со мною, без сознания… вероятно, я бы здесь и не стоял! Ну а граф Шувалов?! Вы пытались отравить его лишь