Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

– Что вы, я не пытался отравить Его сиятельство, я ведь не сумасшедший! Если бы вы не распознали тогда в ложке цианистый калий – его бы распознал я. Таков и был мой план, если уж говорить начистоту. Мне хотелось, чтобы вы просто-напросто не мешали – вот и все. Никого убивать я не собирался: Его сиятельство платили мне приличные деньги за лечение, в конце концов! Могу теперь я спросить? Как вы поняли, что это был я?

– Я этого как раз и не понял, – признался Кошкин. – Я-то вам верил до последнего. Полагал, что вы мне жизнь спасли.

До последних событий Кошкин и впрямь полагал доктора если и не другом, то хорошим приятелем – был благодарен ему за многое. Его всерьез коробило, что придется в будущем давать показания против этого человека. Давать показания против приятелей Кошкину еще не приходилось.

И поражало, как легко все то же самое давалось Кириллу Андреевичу. Вот уж кто полностью беспристрастен. И кто никогда не сочтет возможным простить ошибку – другу, однокашнику, любимой женщине…

Впрочем, Кошкину хотелось верить, что Воробьев просто куда лучше знал этого доктора, знал ему цену и не был с ним никогда особенно дружен.

Кошкин благодарно поклонился Воробьеву через комнату и дал ему слово.

– Вы еще в студенчестве приятно поражали меня вашим умом, талантом и ловкостью, Сергей Федорович, – охотно стал делиться своими догадками Воробьев. – Но, увы, что тогда, что теперь вы остаетесь человеком крайне неглубоким и небрежным. Вместо служения науке вас заботит черте что!.. Вас не было в госпитале нынче днем: ваши коллеги указали, что вы уехали, вероятней всего, что в Златолесье, как обычно. Но дали воспользоваться мне вашим рабочим местом в лаборатории. Под микроскопом, признаться, я пытался разглядеть пороховые следы на манжетах сорочек других подозреваемых лиц…

Кирилл Андреевич многозначительно и без всякого намека на признание вины поглядел на братьев Громовых. Те напряженно слушали: младший спокойно и хмуро, а старший, заметно волнуясь.

– Искал пороховые следы – а нашел на лабораторном стекле вашего микроскопа явные кристаллы сахара и жировые включения. Сперва не мог сообразить, чем вы умудрились испачкали прибор… а потом понял. Цианистый калий в шоколадные конфеты вы вводили шприцем и, очевидно, под микроскопом? Вспомнил я и то, что видел в вашей квартире охотничье ружье. Прежде это ничуть не удивляло меня – в Зубцове немало охотников. Но теперь уж, простите мою бестактность, я осмелился обыскать ваше мусорное ведро в лаборатории. И нашел стреляную гильзу. Надо полагать, именно ее полиция не досчиталась на месте преступления и никогда не стала бы искать в госпитале. А потом уж я обратил внимание и на чернильное пятно на вашем рабочем столе. Совсем свежее. Я бывал в вашей лаборатории прежде, и могу поклясться, пятно появилось недавно. Думаю, тогда же, когда была написана и предсмертная записка – написана уж наверняка не Игнатом Громовым.

Петр Громов, еще утром утверждавший обратное, молчал. Не обронил ни слова даже под изумленным вопросительным взглядом своего брата.

– Это вы написали ее, Сергей Федорович! – прямо обвинил Воробьев. – Написали, зная, что сыновья покойного скорее пойдут на обман и подтвердят подлинность, чем станут настаивать на невиновности отца – весьма сомнительной ввиду всех обстоятельств!

– Петр Игнатьевич, это правда? Ответьте… – вместо Алексея осмелилась спросить Саша Соболева. И даже, ужасно смущаясь, подсказала, как выкрутиться: – Вы ошиблись, возможно?..

– Возможно… – ухватился за соломинку старший Громов. – Я был так взволнован… я не могу сказать… Простите, мне вероятно, не стоит ничего говорить без нашего адвоката.

Младший Громов шумно выдохнул и покачал головой. Хотелось верить, что хотя бы Алексей не столь циничен, как все это семейство.

И слава богу, что Кирилл Андреевич стоял к ним спиной да не увидел, как Саша – поддержки ради, наверное – взяла Алексея за руку. Пожала ее с теплотой. Кошкин и сам поторопился отвести взгляд.

– Если записку и впрямь написали вы, Сергей Федорович, – ничего не замечая, с жаром продолжал Воробьев свою обвинительную речь, – то убийство Громова именно что преднамеренное! Вы готовились! И вам не уйти от ответственности!

– Вы ошибаетесь… этому чернильному пятну уже пара недель… – Сапожников как-то разом растерял весь свой лихой настрой. Тем не менее, он собирался настаивать: – И гильза не моя, кто угодно мог бросить ее в ведро… Я не убивал Громова – вам этого не доказать!

Кошкин посчитал, что следствие разберется в деталях позже. К счастью, это дело вел не он, и уж точно не Воробьев: сам черт сломит здесь ногу в попытках выяснить, на ком больше вины – на докторе или Наталье Ярицкой. Тем более что вину эту они непременно станут валить один на другого…

Оттого Кошкин, едва полиция надела на доктора наручники, дабы везти на официальный допрос, счел за лучшее покинуть этот дом, да и всех Громовых, порядком его вымотавших. Мечтал скорее увидеть Светлану, увидеть ее глаза. Увидеть Егорку – мальчишка всегда умел отвлечь его от дурных мыслей.

Хотел проститься с Шуваловым по-человечески – Платон Алексеевич этого заслуживал. Заслуживал и того, чтобы Кошкин признал, наконец, что тот был для него гораздо большим, чем просто начальствующим лицом.

* * *

Ни с кем толком не поговорив более, весьма тихо, с трудом передвигая ноги, Кошкин доковылял до конного своего экипажа. Пока запрягали, он издали наблюдал, как полиция увозит Сапожникова. Тарнавскую, нужно думать, оставили под домашним арестом.

Кошкин только не знал, поедет ли Кирилл Андреевич с ним? Товарищу однозначно стоило отправиться сейчас не в Златолесье, а отвезти Соболеву на вокзал. А то и сопровождать ее поездом. Да только сцена, подсмотренная только что Кошкиным, навевала мысли, что этому не бывать.

Воробьев… он человек сложный. Весьма сложный.

Алексей же Громов, даже с учетом либеральных его замашек, и проще, и легче, и куда ловчее… А потому Кошкин решил в любом случае Воробьева дождаться.

Но пока ждал, к нему, к полной неожиданности, вышел Анатоль Тарнавский. Без своей жены хотя бы. Догнал и заговорил, со всей осторожностью подбирая слова, оглядываясь, убеждаясь, что лишних ушей рядом нет. Беседа обещала быть крайне неловкой.

– Послушайте, Степан Егорович… Знаю, что вы не имеете отношения к официальному следствию и едва ли хоть сколько-нибудь симпатизируете Татьяне… но я не могу не