Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

в преступлении. Воробьев все-таки сумел ухватиться за одну крохотную деталь, и на основе ее сделал целый многозначительный вывод… ну а Кошкин полагал, что приятель попросту ошибается. Что стрелял в него именно что Игнат Громов, а все прочее – нелепое совпадение.

Однако Воробьев запальчиво рассуждал вслух:

– Что-то Виноградова рассказала Светлане Дмитриевне – что-то такое, что ставило бы под удар все! Потому, как только обозначилась угроза вашей будущей встречи – еще на именинах Ольги Ивановны – этот человек задумал от вас избавиться. Тогда еще не в физическом плане. Он надеялся, что вы просто уедете. Записка с угрозой, должно быть, и правда дело рук старшего Громова и кого-то из мальчиков, но цианистый калий в лекарство Шувалова подмешал кое-кто другой. Надеялся, что после смерти Платона Алексеевича вам станет не до расследования прошлого Татьяны Тарнавской, или же, если вскроется факт наличия яда – вы станете первым подозреваемым в убийстве, и тогда вам будет тем более не до монастыря. Полагаю, убить вас он собирался лишь в крайнем случае. Убийство – это всегда разбирательство, следствие, официальные допросы, поиск старых документов. А этому человеку, как вы понимаете, очень бы не хотелось, чтобы кто-то копался в его документах и ворошил его прошлое. Потому-то он выстрелил в крайнем случае, и, скорее всего, намеренно выстрелил в воздух, а не в вас – чтобы смерть вашу списать на случайность. Это ведь лес, там нередко охотятся. А лошадь испугалась и понесла. Нелепая случайность, якобы!

Но Кошкина это не убедило:

– Не вижу причин, почему бы все то же самое не сделать Игнату Громову, – пожал он плечами.

– Да как же не видите?! – начал выходить из себя Кирилл Андреевич, начал повышать голос и гневаться. – Ведь я на пальцах вам все объяснил! Давайте еще раз…

Выслушивать его снова Кошкину не пришлось: с улицы донесся скрип подъезжающего экипажа, и Ольга, как подстреленная, вскочила и бросилась к окну.

– Саша вернулась… – пояснила она, но как будто немного расстроенным тоном.

– Неужто кого-то еще ждете в такой час? – едко поинтересовался Кирилл Андреевич. И тоже подошел к окну.

– Нет, кого я могу ждать?.. Но Саша не одна. О, Господи…

Она ахнула и, не договорив, побежала из библиотеки прочь – должно быть, встречать приехавших.

– Не поверите… – объяснил за нее Воробьев, изо всех сил разглядывая кого-то в окно. – Александра Васильевна привезла Виноградову! То есть, настоящую Татьяну Громову. И не только ее одну…

Глава 27. Побег

Во всем Зубцове, кроме мошенницы Тарнавской и покойного теперь уже Игната Громова, оставался лишь один человек, который не мог не понимать, кто есть кто, и чье слово имело вес. Настоятель Успенского собора и священник Михаил Осипов. Он не мог не понимать, что женщина, выдающая себя за прежнюю его невесту, подругу детства и юности, с которой он был сговорен, сколько себя помнил – это вовсе не Татьяна Громова, и она даже не особенно на нее похожа.

И, тем не менее, все эти годы молчал.

Тата Громова бросила тогда еще семинариста Осипова и сбежала из города – чем, вероятно, оскорбила его не меньше, чем собственных родителей. И все-таки спустя годы, обвиненная во всех мыслимых грехах – она осмелилась просить приюта и помощи именно у отца Михаила.

Саша осознала это, поняв, что кроме как к бывшему жениху Виноградовой податься больше просто некуда. Тем более что, по словам Кирилла Андреевича, та и прежде искала встречи с батюшкой возле Успенского собора.

И Саша не ошиблась.

– Я видел, конечно, с первого дня видел, что она – не Татьяна, – не собирался отрицать батюшка. – Знать, слишком зол был, вот злость мне и затмила разум. Посчитал за лучшее, ежели солгу. Даже когда матушка Татьянина жива была да спрашивала у меня совета, сказать ли людям правду, или умолчать да оставить сироту в доме, как родную дочку – каюсь, взял грех на душу. Сказал, что ради благого дела, можно и солгать. Поклялся все сохранить в тайне – ровно до той поры, как настоящая ее дочь объявится. А ведь я и не думал, Тата, что когда-нибудь это случится…

Они – бывшие жених да невеста – сидели теперь в просторной гостиной дома Тарнавских и подглядывали друг на друг отнюдь не с ласкою и дружелюбием. Много меж ними было и обид, и разочарований, и взаимных упреков, и недосказанностей. И все ж таки понимали друг дружку они куда лучше, чем все прочие в этой комнате.

Ольга Ивановна смотрела на сестру с нескрываемым гневом, каждым словом пыталась уколоть. Тарнавский помалкивал, но уж точно не ждал от ночных гостей ничего хорошего: впустил лишь потому, как этот дом сей женщине принадлежал в куда большей мере, чем ему самому.

Тарнавская не изволила покинуть своих комнат и теперь.

Кошкин же, Воробьев и Саша просто ждали объяснений, надеясь хотя бы теперь услышать правду.

Кошкин видел эту женщину лишь единожды – на спиритическом сеансе. Сейчас на ней не было огромных отвлекающих внимание очков, да и общий ее облик уже не казался комичным. Волосы – темные, жидкие, то ли с проседью, то ли с рыжиной – стянуты в строгий учительский пучок. Черты лица резкие, иссушенные. Она была младше Тарнавской на два года – но с виду казалась куда старше. Должно быть переживания прошедших пятнадцати лет дались ей тяжелее, чем бывшей подруге.

Разве что глаза – и цвет их, и разрез, и величина – были один в один, как у Ольги Ивановны, не оставляя уж сомнений в их родстве.

– Я знаю, что виновата во многом – да во всем практически… – затравлено переводя взгляд с оного своего обвинителя на другого, начала, наконец, рассказывать Виноградова. – Однако единственно верным своим побуждением я по сей день считаю то, что я всеми силами пыталась избежать нашей с вами женитьбы, Михаил Александрович. Счастья мне бы с вами не было. Возможно, привычка, но не счастье. Да и разве сумела бы я стать вам лучшей женой, чем нынешняя ваша матушка?

Неожиданно прямо и твердо она посмотрела на бывшего своего жениха, и тот, поколебавшись, невесело кивнул:

– Что уж теперь говорить, Татьяна Ивановна. Я вас давно простил. Как сложилось, так сложилось. А вы-то сами были счастливы эти годы?

– Да, была! – столь же твердо и не