Год 2000-й. Перелом эпох - Александр Борисович Михайловский

представление о границах моей неограниченной мощи и о том, какие отношения между людьми практикуются в нашем обществе, а также из кого это общество состоит. И так, отчасти кругами, отчасти зигзагами, мы пришли в сектор Службы безопасности, где я представил Путину Бригитту Бергман-старшую. А тут и месье Горбачевы созрели для задушевной беседы — сидят на высоких, вроде барных, стульях для подследственных, скованные параличом до пояса, чтобы, значит, не могли вскочить и начать метаться, будто бабуины по клетке.

— Итак, уродцы, — сказал я Меченым Иудам, — сегодня вы выиграли приз — очную ставку в настоящей Галактической Службе безопасности, а внимать вам будет человек, которому и предстоит разгребать наваленное вами дерьмо. Мне все ваши подвиги и преступления уже известны, но сегодня вам предстоит выступить на бис перед новым благодарным зрителем. Товарищ Бергман, начинайте!

Тогда же и там же

Михаил Горбачев, он же Миша Меченый, он же Горби, он же Пятнистая Иуда

Я был в аду. Все бабушкины байки, что она рассказывала когда-то очень давно, оказались правдой…

«Боженька накажет», «Бог все видит» — так моя бабка, худенькая старушка в платочке, говорила нам, своим внукам, когда сердилась за озорство. Мы тогда посмеивались, будучи пионерами, а следовательно, атеистами. Хоть и боролась молодая советская власть с церковью, а из крестьян было ничем не выбить веру в своего боженьку. Тайком все они, старики, верили, иконы в углу держали, молились украдкой. Мы же бога не боялись. Какой еще рай, какой ад? Как можно быть такими отсталыми, чтобы принимать всерьез эту чепуху?

Но в аду я побывал… и теперь точно знаю, что он есть. И вверг меня туда вовсе не боженька. Боженьку я даже не видел… Все это сделал со мной тот ужасный всемогущий господин Серегин, что пришел невесть откуда — теперь-то я догадываюсь, что сам Бог просто не захотел марать руки о такую мразь, как я…

Я оказался там мгновенно и неожиданно, осознавая при этом, что даже не умер, ведь меня никто не убивал. И там, в аду, все было точно так, как рассказывала бабка. Впрочем, нет — намного страшнее… Вряд ли можно даже найти слова, чтобы описать это место. Любые описания не передадут и сотой доли ужаса, тоски и безысходности, что испытал я там.

Не было никакого пути в ад. То есть я не шел туда, не падал и не летел (впрочем, бабка никогда и не употребляла подобные глаголы, говоря, что «туда не приходят, а просто попадают, дурья ты голова!»). Ад, можно сказать, обрушился на меня — и был он подобен многократно усиленному ночному кошмару. Но ощущался, однако, совсем не так, как кошмар, ибо я полностью осознавал себя, все помнил. Ад был… реалистичен. Со всеми звуками, запахами. Кругом пламя и жар, кипящие котлы, мускулистые черные трехметровые черти с горящими красным светом глазами и с вилами в волосатых руках. Вопли, стоны, истерический хохот… И — да, тот самый «скрежет зубовный», один звук которого вызывает невыносимые муки… Там пахло серой и горелой плотью, гнилью и экскрементами. И запах этот был густой, почти осязаемый. Словно здесь осело все зловоние, во все века существовавшее в мире живых.

Я трепетал. Трепетал и жаждал спасения. Но именно здесь, в аду, ко мне вдруг пришло отчетливое, но запоздалое понимание, что Бог есть. Это было так, словно мне открылись врата Истины: так, наверное, бывает со всеми, кто переступил черту между жизнью и смертью. Очевидно, примерно это имела в виду бабка под словом «откровение». Я понял: Бог есть, Он везде, весь наш мир у него на ладони, всех он слышит, и ни одна судьба человеческая не остается без Его внимания. Но есть только одно место, где Его нет. Это ад — вот этот самый. И значит, бесполезно сейчас в чем-то раскаиваться, просить помощи и прощения — Он не услышит меня. Для всех тех, кто попал сюда до меня и попадет после, уже не будет никакого пересмотра приговора. Вечные муки… Вечные!

Я содрогался. Я кричал и плакал, к кому-то взывал, униженно скулил, повторяя что-то глупое и бессмысленное: «Нет! Нет! Этого не может быть! Вы не имеете права! Выпустите меня отсюда!». Я то и дело падал — и поверхность ада, кишащая отвратительными червями, тут же начинала засасывать меня с алчным хлюпаньем. И тогда я резво вставал и шел дальше — сквозь лязг, скрежет, вопли, дым и огонь. Я взвизгивал, ощущая, как лижут меня языки пламени, чувствовал тычки вилами в бока, слышал глумливые шутки чертей. Я видел собственное тело — голое, дряблое, безобразное, покрытое язвами и дрожащее от ужаса и безнадежности. Но при этом мистическим образом понимал, что это не совсем тело… На самом деле это была моя душа. И душа все прекрасно понимала — это было ее наказание. Заслуженное наказание.

Я бродил там долго. Я получал от чертей подножки, пинки и затрещины. Я шел, понимая, что из этого места нет выхода. Я испытывал страдания, невообразимые для любого живого. И если живой человек, чувствуя невыносимую боль, может просто лишить себя жизни, чтобы не терпеть ее, то тут и так все были мертвые! Все — и те, что варились в огромных котлах, и те, что висели на раскаленных цепях. Они были мертвы, но их бессмертные души страдали! Лица грешников были перекошены, напоминая злые карикатуры. О, как они страдали! И моя душа тоже душа мучилась среди этого жара и огня, и вопли ее сливались с общей скорбной какофонией. А если вспомнить бабкины слова, что самоубийство — смертный грех, то получается, что смерть не избавляет от мучений, а только усиливает их, делая нескончаемыми. Страшное открытие…

А самым мучительным было то, что я понимал, почему я здесь — как понимали это и все остальные присутствующие тут грешники. Я был взяточником. Я был предателем. Я был трусом. Я был величайшим подлецом в истории нашей страны. Я погубил ее, эту страну. Я ее убил.

Я — убийца. Не какой-нибудь уголовник с ножичком, режущий горло за золотые цацки. Не душил я людей, не резал, не вешал и не топил. Но мое злодеяние — теперь я понял окончательно — сделало меня ненавидимым миллионами людей! Я хуже, чем самый жестокий из этих убийц, которые так громко вопят в котлах. Что же уготовано мне? Черти не торопятся сажать меня к остальным. Наверное, они приготовили для меня особое место. Но какая разница, как именно мучиться?

Я сожалею! О Господи, я сожалею! Прости! Я молил