Год 2000-й. Перелом эпох - Александр Борисович Михайловский

Так я бродил по мрачным тропинкам ада, сожалея и взывая к тому, кто все равно меня не услышит. Но сожалел ли я на самом деле? У меня были оправдания для всех моих поступков. Я всего лишь хотел жить со всеми в мире. Ведь люди везде одинаковые! Все хотят жить спокойно. Я только стремился к тому, чтобы все были довольны! Я желал добра… Я любил людей! Я старался для них!

И тут какой-то ритмичный звон раздался у меня в голове. Был он как-то странно нежен, и это резко контрастировало с атмосферой места, в котором я находился. И вот зазвучал голос… Это был нечеловеческий, какой-то волшебный голос, не женский и не мужской. В нем не было грозных нот. Он звучал нейтрально — он просто констатировал:

«Ты хотел величия и признания, ты хотел почестей царских. Ты думал только о себе. Ты пользовался доверием, ты искал выгоду — материальную и моральную. Ты вообразил себя особенным, равным Христу, Спасителем, способным сделать то, что другим не под силу. Тебя не интересовала цена, ты не думал при этом о других. Только ради себя самого совершил ты свой грех! Грешен ты! Грешен ты! Грешен ты!»

Повторяя последние слова, голос утихал, словно удаляясь, и я вертел головой, горячо желая, чтобы он вернулся и подсказал мне путь к спасению. Но он умолк — и снова лязг и скрежет и ужасы ада…

Но вдруг меня с огромной скоростью засосала какая-то воронка и понесла куда-то сквозь сверкающий тоннель. Ад отдалился, но ужас не оставил меня. Что-то ждало меня там, в конце этого тоннеля… Пусть, пусть что угодно, но только не ад!

Когда я вдруг обнаружил себя посреди кабинета, вполне одетым, в своих очках, в окружении людей, то далеко не сразу пришел в себя, так что даже не различал лиц присутствующих. Я все еще вздрагивал и озирался, запах серы и паленой плоти преследовал меня. При этом не было ни малейших сомнений, что я действительно побывал в Преисподней и видел наяву чертей, котлы и грешников. Счастье от того, что я снова В ЖИЗНИ, заставило меня разрыдаться. И было все равно, как это выглядит. Очки я перед этим машинально снял и положил в нагрудный карман.

Я рыдал так бурно, что меня одолела икота. Кто-то сунул мне платок, кто-то подал стакан с водой. Стакан я сразу уронил себе на колени, а платок прижал к лицу, не в силах взглянуть в глаза тех, кто был в этой комнате — а они все смотрели на меня в каком-то недобром ожидании.

— Успокойтесь, Микаэль, — услышал я знакомый холодно-равнодушный женский голос с немецким акцентом, и ощущение при этом было тоже знакомым — таким, словно мою душу просветили рентгеном. Да, это была полковник госбезопасности немка Бригитта Бергман, верная цепная сука господина Серегина. Это после ее допросов, на которых нельзя было скрыть даже малейшего фактика, я и оказался в самых глубинах ада…

— Успокойтесь, вы в безопасности, — повторила моя мучительница. — Уберите же от лица этот дурацкий платок и поглядите, кто сидит перед вами.

— Ик! — вырвалось у меня скорбное восклицание, вслед за чем я бурно высморкался. — П… простите, да… Да, я сейчас, ик!

— Вдохните глубоко и посчитайте до пяти, — снова произнесла госпожа Бергман. — А потом откройте наконец свое лицо.

Я так и сделал, то есть посчитал. Почему-то даже приятно (если можно так выразиться в данных обстоятельствах) было подчиняться команде этой властной женщины. Никто не кричал на меня, не угрожал. Я был в их руках; мне говорили, что надо делать, и я повиновался*. И раз они меня вернули из ада, значит, я им нужен? Данный факт меня немного ободрил, однако на икоту никоим образом не повлиял.

Примечание авторов: * Миша Меченый был знатный подкаблучник и латентный куколд. Просто сексуальные игры между доминирующими и субмиссивными супругами тогда еще были не в моде даже на Западе.

Я убрал платок — и…

— Ик⁈ — изумленно произнесла моя неконтролируемая диафрагма.

То, что я увидел, было настолько невероятно, что я принялся протирать платком глаза.

Но не помогло… Передо мной, прямо напротив, сидел… я сам. И точно так же пялился на меня. Он, правда, не икал, но был бледен, и его нижняя губа тряслась, что свидетельствовало о столь же сильном потрясении.

И в этот момент в комнату вошел тот, кто и вверг в меня в юдоль вечных мук (он же, очевидно, и вернул меня оттуда). Могущественный, страшный господин Серегин, император Галактики… Верный слуга Бога, его Бич и Меч… Нет, я не могу, не могу встретиться с ним взглядом! Сопровождал его худощавый мужчина неопределенного возраста и невзрачной внешности: посмотришь второй раз, и не узнаешь. Но поскольку он тут свободно разгуливает в компании Божьего Бича, это, должно быть, очень важная персона.

Господин Серегин, окинув меня и другого меня удовлетворенным взглядом, пояснил, что вытащил меня, то есть нас, из глубин ада, чтобы мы покаялись в своих прегрешениях и объяснили, как дошли до жизни такой. Вот примерно так он сказал, без всякой напускной любезности, но и без глумливости. Потом немка щелкнула пальцами, и мое тело оцепенело.

Первым должен был говорить тот, другой я. Видя, какое впечатление на меня произвела встреча с самим собой, немка невозмутимо пояснила, что этого, как она выразилась, персонажа господин Серегин подбил на взлете в восемьдесят пятом году, заменив на коммунистического ортодокса и сталиниста Григория Романова.

Ох, как он пел… Слова лились из него рекой, и становилось понятно, что он (я) не утаит ничего, вывернув перед этими людьми даже то, что сам я (он) старался никогда не вспоминать — уж слишком откровенным позором веяло от тех дел. Да, я не узнал ничего нового, однако лишний раз убедился в собственной мерзкой сущности, которая стала произрастать во мне еще с далеких детских лет. Я испытывал бесконечный стыд, слушая его (себя) — но не столько из-за отвращения к самому себе, сколько потому, что все это слышали ОНИ…. На лицах императора Галактики и его верных псов читалась насмешливая брезгливость. А я второй заливался соловьем, и все больше обнажалась наша с ним душа — гадкая, дряблая, зловонная, гниющая чудовищными язвами — именно такой я видел ее в аду… Причем во мне это было выражено в гораздо большей степени нежели в нем. И вот теперь