Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

— И слёзы жён, и кровь на алтарях, и жертвы, — тихо, но старательно продекламировал Диоген.

— Отец мой, Зевс, — раздался весёлый голос Софроники, — Диоген, все в Филиппах убедились, что ты образованный человек и знаешь Еврипида наизусть. Дай людям послушать!

При помощи эоремы перед зрителями появились актёры, которые изображали Афину и Аполлона. На лицах яркие маски, на ногах высокие котурны.

Котурны — обувь трагических актёров на высокой платформе.

Афина произнесла:

Отец мой, Зевс,

Давно решенье принял.

Погибнет вскоре Троя.

Её судьбу не изменить.

А на рядах для прекрасного пола все ещё не разместились. Разговаривали и не могли усесться. Руфилла решила завести благопристойную беседу со знатной соседкой:

— Хорошая сегодня погода, не правда ли? Не жарко и ветра нет. Как раз всё будет отлично слышно.

Марция поглядела на неё, словно на мышь, но потом слегка обернулась на шумную компанию культисток Исиды. Марция считала, что настоящий аристократизм, это такое, что ни за какие деньги не купить. Потому заговорила погромче:

— Я настояла, чтобы муж убедил Фронтона выбрать именно еврипидовского «Паламеда». Хоть это вторая трагедия, но ничего, там всё понятно, даже для тех, кто всех трёх не читал. В первой, о том, как родители признали Париса. Чудо, как хороши речи Кассандры. Но нет такого напряжения, нет действия. Третья трагедия, о пленных троянках, божественна! Но слишком тяжела, все будут плакать! А вторая будет в самый раз. Я особенно люблю, как хор в ней поёт: «О, как я тоскую по берегам Итаки милой»! Из-за этого хора я на ней остановилась!

Руфилла закрыла рот и не пыталась больше заговаривать с соседкой. И молча следила за представлением.

Богов сменили люди. Перед зрителями появились Одиссей и Диомед. Одиссей принялся жаловаться, что вся эта Троянская война ему вовсе не нужна. Он хотел бы сейчас жить на родной Итаке, заниматься делами семьи и царства. А вместо этого торчит под Троей.

И виной всему проходимец Паламед. Он заставил его отправиться в поход на Трою, не дал прикинуться сумасшедшим, положил маленького сына прямо под плуг. А когда Одиссей пытался договориться с троянцами, всякий раз срывал переговоры. Причиной всему непомерное тщеславие Паламеда. Ему эта война нужна, чтобы возвысится над остальными правителями.

Даже теперь, когда и троянцы, и ахейцы устали от затяжной осады, Паламед не даёт Одиссею решить дело миром.

Но пришёл час расплаты! Сегодня царь Итаки отомстит Паламеду!

Диоген сообразил, что его соседи, Тиберий и Калвентий Басс — настоящие квириты, потому могут не знать предысторию этой пронзительной истории. И принялся их просвещать:

— Эту трагедию Еврипид сочинил во время войны Афин со Спартой. Как раз афиняне устроили знатную резню на Мелосе, а потом собрались в поход на Сицилию. Только Еврипид сразу сообразил, что дело тухлое. Потому написал три трагедии. Эта вторая. И в первой части, про Париса, и во второй про гибель Трои, речь об одном и том же. Не надо было на Сицилию соваться. Только афиняне его не послушали, а потом продули вчистую и в собственной кровище чуть не потонули!

Соседи вежливо покивали. Диоген приободрился и продолжил:

— А я вот думаю, Еврипид не с Алкивиада ли Паламеда списал? Такой же самодовольный и тщеславный тип.

Софроника выглянула из-за спинки кресла:

— Я тоже так думаю! Один в один! Очень похож на Алкивиада!

Диоген довольно усмехнулся. Ему было лестно то, что Софроника по достоинству оценила его знания и внимательно прислушивалась к словам.

Тем временем хор запел прекрасную мелодию о том, как хорошо жить в мире, в родном краю, на берегах Итаки милой. Великий трагик написал стихи, которые должны были удержать соотечественников от неразумного похода. Но тогда их никто не услышал. Однако, затаив дыхание, слушали сейчас.

Наконец, хор покинул орхестру. Наступила небольшая пауза. Диоген вдруг осознал, что услышал нечто новое для себя в давно известном тексте трагедии. Он повернулся к Софронике:

— А я одного не пойму, почему Диомед называл Одиссея другом троянцев? Откуда это взялось?

— Давняя история, — усмехнулась Софроника, — как-нибудь дам тебе почитать, что писали о временах Троянской войны египтяне. О том, когда на земле был золотой век и цари говорили с богами.

Тиберий смотрел вполглаза, погруженный в свои мысли. Не давали покоя подслушанные сплетни о загадочных убийствах.

«Так ведь не дождётся она тебя…»

«Схарчат тебя к весне, декурион. Не доведётся больше с бабой полежать, лучше сейчас девку свою попользуй…»

Боги… Неужели эта тварь следует за ним по пятам? И она уже здесь, в Македонии… Боги, за что караете?

— Калвентий! Как ты думаешь, может надо написать в официум проконсула? Узнать, насколько верны эти слухи? Вдруг, люди не врут.

— Ты о чём сейчас? — рассеянно спросил иринарх.

— О ликантропе.

— Да ну, быть того не может, — отмахнулся Калвентий, — это народ привирает, за те несколько дней, что к нам новости дошли, их десятикратно преувеличили. А там, небось, кого-то разбойники ограбили и больше ничего.

— Ты думаешь, я тебе привирал про то дело в Дакии? — обиделся бывший декурион.

Калвентий повернулся к нему.

— Я тебе верю. Разослал, знаешь ли, пару писем. В Эск и Дробету. Знакомцам. Подтвердили — разговоров было много. Разговоров, Тиберий.

— Думаешь, трём легионам привиделся морок? Расскажи-ка это тем парням, которых собирали по частям. Рука здесь, нога там, голова вообще хер знает где.

— Я не оспариваю правдивость этих рассказов, — резко ответил Калвентий, — но это земли варваров. Всем известно, что где-то там живут и киноцефалы, и скиаподы, гиганты и всякие там гипербореи. Я служил в Германии, там тоже было много рассказов про людей-волков и неубиваемых безумных варваров, что обжирались мухоморами. Но никто из тех людей, коим я доверяю, ничего такого не видал. Эти мрачные чудеса, Тиберий — они где-то там. А здесь разве что саги, что за сестерций приворожат