Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

Будучи несправедливой, статья Ваша вредна. Прочитав ее, я в первую минуту решил немедленно отказаться от поездки в Женеву (там с 15 по 24 марта 1928 г. проходила V сессия Подготовительной комиссии конференции по разоружению. – С.Д.). Всякие полемические бормотания эмиграции о моей жене уже давно замолкли – Вы подлили масла в огонь, дали пищу для продолжения лганья на нее и вокруг меня. Только по совету тов. Литвинова я не отказался от поездки, но буду рад, если меня от нее освободят.

Я работаю много и, кажется, не бесплодно, во всяком случае, с увлечением, с энтузиазмом, но мне наносят внезапно болезненный удар, дезорганизуют мою жизнь и, конечно, подрывают мой энтузиазм, приводят к тому, что руки опускаются… Я беззащитен перед Вами, так как Вы действуете от лица авторитетного органа партии, но я, по крайней мере, посылаю копии этого письма тов. Сталину, Рыкову, Бухарину, Калинину, Енукидзе и Орджоникидзе. Я надеюсь на их объективность и беспристрастность.

Я самым решительным образом протестую против какой бы то ни было деградации моей жены, которая заслуживает полного уважения. Действительные свидетели ее поведения за границей – тов. Крестинский, Бродовский (прежде также тов. Раковский), тов. Ваян-Кутюрье, Садуль, Барбюсс – могут подтвердить, с каким уважением относились к моей жене крупнейшие ученые, артисты, государственные люди, в обществе которых она бывала, и как они об ней отзывались. Говоря на нескольких языках, будучи тактичной, любезной, умной и изящной женщиной, она была украшением всякого общества.

Если я лишен возможности прекратить пересуды на ее счет, которые вызовет эта статья, то я хочу, чтобы руководящие товарищи знали настоящую правду и оградили бы меня и мою жену от дальнейших незаслуженных ударов. С коммунистическим приветом А. Луначарский»[413].

Конечно, в этом письме сквозит нескрываемая обида Луначарского не столько на самого Ярославского, сколько на те слухи и мифы о роскошном образе жизни наркома, которые расползались повсюду. Развод с А.А. Луначарской и брак с молодой актрисой, которой он всячески старался помогать делать не только театральную, но и кинематографическую карьеру, не могли не «подмочить репутацию» видного большевика, тем более что он раз за разом, хотя и нехотя, подливал масла в огонь некоторыми своими действиями, начиная от желания ездить с женой за границу на отдых и лечение и кончая готовностью пользоваться привилегиями партийного вождя. Однако заслуживает уважения твердость наркома в отстаивании чести своей жены, которую он защищал, как истинный Дон Кихот, восхваляя ее качества и таланты в качестве «дамы сердца». Дальнейшие события покажут, что фактор жены сыграет определенную, хотя и не решающую роль в отставке наркома.

В этом письме особенно важны слова наркома о том, что он работает «много и не бесплодно», «с энтузиазмом», но ему «наносят болезненный удар» свои же товарищи, «дезорганизуя» его жизнь. Особенностями характера Луначарского всегда были повышенная эмоциональность и принципиальность, которые в особо обостренной форме проявились именно теперь, когда в обществе нарастала нервозность и мобилизационная риторика, ужесточался контроль за кадрами. Нарком стал более болезненно воспринимать критику со стороны руководителей партии, однако при этом, как мы увидим далее, ничуть не изменил своим «донкихотовским» манерам борьбы с «ветряными мельницами», которым он всегда готов был дать бой.

Чем же ответил Ярославский 9 марта 1928 г. на «крик души» наркома, послав копию своего письма тем же руководителям партии?

«Уважаемый товарищ!

Моя статья в «Правде» «Покрепче на аванпостах» является изложением проекта циркулярного письма всем органам, представляющим СССР за границей. Она вызвана рядом фактов, наносящих ущерб престижу пролетарского государства, каким является СССР. Если я в этой статье ответил органу братской компартии «Роте Фане» на его запрос, то я считал себя обязанным сделать это после того, как Вы не нашли ничего, кроме презрительных слов по адресу рабочих, обращавшихся к нам в связи с разговорами о гражданке Розенель. Мы не имеем права так третировать общественное пролетарское мнение, как это делает систематически гражданка Розенель. Если она так поступает, будучи женой партийца и наркома – тем хуже. Я Вам напомню лишь, что во время Вашей деловой поездки с женою по Уралу и Сибири дело доходило до того, что рабочие протестовали против появления на рабочих собраниях Вашей жены. Напомню Вам также, как вслед за гр. Розенель через ЦКК посылались из Парижа неоплаченные счета на несколько тысяч франков за наряды. Когда Вы делали доклад о Ленине в Большом театре, в президиум шли записки рабочих по поводу разнаряженной гр. Розенель. Все это – лишь ничтожная часть фактов, свидетельствующих о «скромности» нарядов гр. Розенель…

Само собою разумеется, что ничего шокирующего в сценической деятельности мы, коммунисты, не можем видеть: просто удивительно, что Вы об этом пишете, после того, что мы делаем огромные усилия, чтобы продвинуть на сцену своих, пролетарских артистов, коммунистов даже. Вы не станете утверждать, что таковой является гражданка Розенель. Я при свидетелях говорил по телефону с нею, когда она позвонила мне, чтобы выразить свой протест против моей статьи, и я должен Вам сказать, что она Вам, ко всему прочему, сказала неправду: я не мог ей советовать и не советовал ей «оставить сцену». На ее вопрос «Что же мне, оставить сцену?» я ответил ей, что это ее дело, что я ей могу посоветовать только одно: не забывать никогда, что она – жена члена коммунистической партии и народного комиссара советского государства.

Я ничего решительно не имею против того, чтобы гр. Розенель и впредь служила «украшением всякого общества». Мне кажется только, что Вы не можете этого сказать об обществе пролетариев. А в этом вся суть… К сожалению, Вы, очевидно, этого не хотите признать. С коммунистическим приветом. Емельян Ярославский»[414].

В тот же день, 9 марта 1928 г., Луначарский ответил Ярославскому кратким письмом, снова направив копии партийным деятелям: «Я не имею возможности ответить Вам на только что полученное мною письмо Ваше. Я уезжаю завтра в Женеву и завален сверх головы неотложными общественными делами, которые надо ставить выше личных дел, даже таких тяжелых, как то, по которому приходится вести эту неприятную переписку. Но в Вашем письме многое, почти все, вызывает меня на живейшие возражения. Я не могу допустить, чтобы у Вас и других руководящих товарищей создалось столь чудовищно неправильное суждение. Поэтому я и оставляю за собой право по возвращении ответить Вам перед лицом тех же товарищей. С комм. приветом. А. Луначарский»[415]. Эта история из-за отъезда Луначарского в